Спасибо тебе, «Ремеслуха»

Об авторе

Пётр Васильевич Ощепков.
Родился 04.02.1929 г. в Крутихе. Жил в Боровом с 1932 до 1944 годы, затем учился в Новосибирске (ремесленном училище 1944-1946 гг.), Индустриальном техникуме Министерства трудовых резервов (1947-1951 гг.). Работал по направлению в Сахалинской области. После выхода на пенсию, с 1986 до 2011 годы, работал в Федеральном молодежном центре “Смена” (Анапа).
В этом городе и продолжает жить.
По образованию инженер-педагог. Ветеран Великой Отечественной войны (трудовой фронт – 3 года).
Отмечен:
— Медаль “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. “,
— Похвальный лист “За самоотверженный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.”, вручённый на послевоенном слёте молодых рабочих Новосибирской области в 1946 г.
— Орден “За вклад в Победу 1939-1945 гг.” (награда Российской геральдической палаты от 06.12.2012 года).
— Медаль “За трудовую доблесть” (1975 г.), орден трудового Красного Знамени (1986 г.).
— Отличник Министерства трудовых резервов (1956 г.),
— Почетный работник общего образования РФ.
Заслуженный учитель Кубани.

Редакция познакомилась с Петром Васильевичем в 2022 году. Он прислал воспоминания о школе в Боровом, где учился. Воспоминания напечатали. Очерк «Спасибо тебе, «Ремеслуха», можно сказать, был заказом автору к 80-летию Великой Победы. Как выяснилось, некоторые наши земляки тоже в своё время заканчивали это ремесленное училище, к примеру, Алексей Васильевич Толстошеев из Волчно-Бурлинского.

Публикуем очер полностью.

Посвящается Новосибирскому техническому колледжу                          имени А. И. Покрышкина.
Моему наставнику Константину Фёдоровичу Волончуку.

Как бы ПРОЛОГ
Я уважаю свою судьбу, но в последние годы она меня подрезала. Инсульт и возраст в 95 лет совместными стараниями сделали меня покорным, без запросов. Все модели существования, уготовленные для меня Богом, уже испытаны, и остаётся лишь заглядывать в молчаливое прошлое.
Общаюсь я с миром живых и здоровых ограниченно, через посредника – интернет. Интерес вызывает всё: и то, что бурлит внутри страны, и то, что проявляется за её рубежами. Но больше всего волнуют сводки Минобороны о положении на фронтах специальной военной операции.
Наши успехи и в чём-то неудачи невольно вызывают во мне острые воспоминания Великой Отечественной. Спецоперация порождает эмоции, схожие с настроениями и чувствами тех лет. Такие же всплески радости и воодушевления при победах, те же горечь и печаль – при утратах.
Но когда я смотрю кадры залпового огня нашей современной артиллерии, восхищаюсь и теми, кто её использует в огневом бою, и теми, кто конструирует и производит. Когда же слышу о случаях дефицита боеприпасов к орудиям и реактивным системам, то мне становится досадно.
Обучаясь в своё время в ремесленном училище снарядному производству и работая затем на крупном оборонном заводе, я волею военной судьбы (в той мере, в которой позволено отрочеству) не наблюдал, а испытывал на собственной шкуре, как в то время решали снарядную проблему, притом – в не менее сложных обстоятельствах.
Нам, подранкам, тогда было по 12-16 лет. Всеобщая мобилизация на войну лишила заводы взрослой рабочей силы, и ей на смену пришёл наш скороспелый возраст.
Мы, пожалуй, многое уже осознавали, учились жить в условиях войны, но у меня больше всего оставили след учёба в “Ремеслухе” и работа на “оборонке”.
Мои воспоминания, наверное, несовершенны. Допускаю, что эти записки – скорее фрагменты моего былого, в них нет желаемой полноты и взаимосвязи. Не всегда, может быть, и к месту некоторые художественные домысливания.
И всё-таки: каким оно было то время для нас, отроков? Попробую погрузиться в далёкие грозовые годы. Некоторые детали жизни того времени вспоминались с Константином Фёдоровичем Волончуком, Павлом Егоровичем Корнишовым, Михаилом Викентьевичем Евменчиком, работавшими в то время мастерами производственного обучения, старшими мастерами, при встречах с ними в конце 90-х.

Глава 1.
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ КРУГОЗОР

Мне, наверное, крупно повезло. Учебную группу, в которую меня зачислили, а, пожалуй, правильнее сказать – присоединили мою, без руля и ветрил, чувственную душу к кучке подобных личностей, поселили в общежитии, на четвертом этаже довольно большого рыжего кирпичного здания нашей же “Ремеслухи”. Балконов у общаги не было, и иногда, когда удавалось, поздними вечерами мы по чердаку пробирались на крышу подышать свежим воздухом, да и заодно оглядеться.
Здесь открывался потрясающий обзор всей шири горизонта промышленного Левобережья Новосибирска: от крупной ТЭЦ-2 на востоке, затем солидной цепи заводов – металлургического, патронного, снарядного и других оборонных объектов – на севере и, наконец, Тарного завода – на западе. А далее, чуть слева, поблескивали параллели прямой железной дороги в Европу – на фронт.
Всё это пространство загромождено стальными конструкциями корпусов с высоченными густо дымящимися трубами. Оно, это скопление железа и кирпича, нещадно грохочет, гудит, светится огнями, суетится маневровыми паровозами. И призывает к действию. Внутри заводских цехов – рабочие руки куют, строгают, обтачивают, собирают многие тысячи единиц боеприпасов, готовят для фронта “выстрелы” по ненавистному врагу.
Если развернуться на 180 градусов, то можно увидеть и жилой массив – Социальный городок, как его тогда называли, этак тысяч на 40-50 работающих на местных предприятиях. Выстроен он в стиле конструктивизма, многие здания оригинальны. В этой социалке – больница с поликлиникой, школа с детским садом, магазины, столовая, комбинат быта, кинотеатр “Металлист” и сад им. С. М. Кирова, библиотека и Дом культуры. Жилые дома с коммунальными квартирами, общими кухнями и ванными. С заводами микрорайон связан трамваем, который оживлённо бегает по паре рельс улицы Вокзальной (ныне ул. Станиславского), сверкая своей электрической дугой.
Размышляя, я пришёл к пониманию, что моя судьба раскинула передо мной обширное поле и по нему перекрестие троп моей жизни. Я осознал, что этот заводской ландшафт, вся его деловая жизнь мне по душе, несмотря на её двойную, а, может быть, и тройную тяжесть нечеловеческого труда, навязанную большой и безжалостной войной.
Да, я с упорством тяну эту тугую лямку потому, что она, эта лямка, отвечает моему настрою и той жертвенности и стремлению к Победе, которые проявляют окружающие меня люди.
Всё это – теперь мой реальный мир, моё жизненное и в то же время личное пространство, место исполнения моей кровной мести фашистам за отца и погибших его товарищей.
Над всем этим миром – крупно-звёздное небо: Венера, Сириус, созвездие Тельца и в нём яркая, с кровавым оттенком звезда Альдебаран – пристанище враждебной нам коварной цивилизации. Мне казалось, что я ощущаю пристальный взгляд этих малых, в 27 дюймов ростом трёхглазых альдебаранцев, которых я не любил за то, что они помогают немцам в создании ракетного оружия, в частности, Вилли Мессершмитту – в конструировании опасного для нас турбореактивного истребителя.
Смотрю я на этот расклад противоборствующих сил, на обширное заводское хозяйство, и строгие, решительные чувства переполняют меня. Откровенно подражая голосу Алексея Гастева – яркого певца индустриального и ручного труда, – как и он, жёстким верлибром врубаюсь в космическую высоту скупой рабочей лирикой:
Я вливаюсь в металл орудийного ствола,
Живу артиллерийским выстрелом.
Мои друзья – микрон, стальной корпус снаряда,
Мой возрастной недруг – неизжитая до конца мальчишеская безалаберность.
Мои инструменты: технология, тренаж рациональных трудовых приёмов.
Мы разговариваем мозолями своих натруженных рук:
Верстак, станок – это наши боевые окопы!
Всё – для фронта!
Всё – для Победы! –
утверждаем мы.
И это для нас уже не призыв, это – суровая необходимость.
Мы – едины!
И мы ПОБЕДИМ!

У родного теперь нам комбината 179 – головного производителя в Наркомате боеприпасов – и Ремесленного училища № 1, продуманно построенного на предзаводской площадке и ставшего для нас своей alma mater – кормящей матерью, – одна судьба на двоих. Оба объекта – продукты крутой, со штыком индустриализации. Освоение сложного, каверзного производства: вначале – техники для села, затем – машин для текстильной промышленности, а позднее, уже в тревожное предвоенное время, – мин, бомб, снарядов и других видов оборонной продукции. Всё это свершилось в условиях нехватки и практически нулевой квалификации рабочей силы; нищеты в материально-техническом снабжении и хронического запаздывания проектных разработок.
Эти проблемные задачи, конечно, касались, прежде всего, производственных объектов комбината, но не обходили они стороной и ремесленное училище № 1, призванное быть базовой платформой профессиональной подготовки и “доводки” квалификации рабочих под конкретную продукцию, выпускаемую заводом.
Строительство Комбината 179 удалось завершить с большим опозданием – только в 1942 году. Но школу фабрично-заводского ученичества (ФЗУ), которая возводилась параллельно с заводскими корпусами, смогли запустить в дело уже в 1930-м году, что позволило начать подготовку “своих” рабочих специалистов (до 500 человек в год).
Жизнь была порой смертельно жёсткой. Нарушения запланированных сроков строительства объектов, невыполнение планов производства, срывы в комплектовании и обучении рабочих кадров были уголовно наказуемы. За годы существования предприятия более 30 его управленцев и инженерно-технических работников были исключены из партии, а некоторые – репрессированы. Первые директоры комбината осуждены военными трибуналами и расстреляны: А. И. Моров – в 1937 г., А. В. Белов – в 1938 г. и С. К. Полухин – в 1942 году.
Крутой была и трудовая дисциплина. За опоздания на работу (20+1 минута), попытки съездить на два-три дня в своё село для помощи одиноким матерям-старушкам в огородных делах наказывались штрафами, а то и “отсидками” на полгода-год в тюремных колониях. Потому что это деяние приравнивалось к дезертирству с трудового фронта.                     Случалось, что после осуждения на определённый срок бывший штатный работник возвращался на завод, но уже в качества зэка и продолжал работать в каком-либо «горячем» цехе завода, но уже под ружьём охранника из Сибулона – сибирского лагеря особого назначения, расположенного невдалеке – на западной окраине Кривощёково.
В «Ремеслухе» утверждался полувоенный режим и в учебном производстве, и в быту. В конце октября 1940 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР » Об ответственности учащихся ремесленных и железнодорожных училищ и школ ФЗО за нарушение дисциплины и за самовольный уход из училища (школы)». Он предусматривал: «за самовольный уход из училища (школы), а также за систематическое и грубое нарушение дисциплины, повлекшие исключение из училища (школы), подвергаются по приговору суда заключению в трудовые колонии сроком до одного года».
Крепко помогал держать в узде нас, вольнолюбивых, и так называемый товарищеский дисциплинарный суд, который был активен в училище.
Он далеко не был таким, каким этот внесудебный общественный орган показан в фильме «Афоня» или «Зигзаг удачи». Нет, он вполне правдоподобно моделировал реальный суд.
В частности, привлекаемого к суду ученика обязательно исключали из комсомола, если он в нём состоял. Подлежали общественному осуждению нарушители учебной и трудовой дисциплины, совершавшие мелкие хищения, хулиганство, опоздания на занятия, прогулы, допускали брак изготовляемой продукции, особенно оборонной.
Бывали случаи, когда суды осуждали и тех, кто грубо или систематически не соблюдал на производстве правила техники безопасности, симулировал болезни.
Строгих санкций в арсенале судов не было, но суды больно и обидно «кусали»: строго предупреждали о передаче при повторном проступке дела в судебные органы, переводе на сверхурочные, часто более тяжелые виды работы в рамках своей профессии, лишения права нести почётный караул у Красного знамени Государственного комитета обороны.
Кстати, необычайным для многих из нас было отношение к нашему здоровью. Мне вспоминается, что наш наставник Константин Федорович подчеркивал существование взаимозависимости здоровья и работоспособности человека. Терпеливо объяснял, что в условиях войны надо быть способным выполнять сверхвысокие по напряжению учебно-производственные задания. Надо научиться поддерживать и свой ум, и своё тело в состоянии, позволяющим трудиться эффективно. А жизнь была действительно тугой. Напряженность пронизывала всё наше существование: и труд, и учёбу, и быт. В те годы я не помню себя мальчишкой, у которого было бы свободное время. В мозгу, в мышцах, в привычках – отпечатались только тяжесть, ответственность, повинность.

Глава 2.
ВЫБОР СУДЬБЫ
На дворе конец хмурого сентября 1944 года. У центрального входа в моё ремесленное училище вывешена большая стилизованная карта Европы, на которой флажками обозначается текущее положение на фронтах.
Наши войска нещадно выдворяют немца восвояси и продолжают своё наступление. Это радует, наполняет мою отроческую душу гордостью и теплом от сознания, что моя страна побеждает.
Как никогда, почему-то и я доволен собой. Именно с 1944 года моя жизнь стала круто меняться. Мне исполнилось пятнадцать лет – возраст, дающий возможность более серьезно выбирать и профессию, и место своего жизненного пристанища.
К тому времени я уже вполне осознавал, что наша семья была отчаянно бедна. Мы были постоянно полуголодны, и это вроде нас особенно не выделяло среди других – в то время все недоедали. Но вот то, что в связи с переездом не было постели, кроме одного изношенного стеганого одеяла и худой истерзанной подушки, и всё это без простыни и наволочек, угнетало своей безысходностью.
Была одна радость – жили в комнатушке при школе, в которой мама работала техничкой. Маме, сестре Лиде было удобно – для мамы работа, для сестренки классы были за стенкой, что позволяло даже зимой обходиться без стёганой одежды.
Житьё – одна напряга. Хоть плачь, хоть надрывайся в требовательном крике -– всё одно не поможет. Война! Скудно, тяжко всем. «Терпи, терпи и терпи», – троекратно наставляла мама.
Мне уже накатило 15 с половиной, можно работать, и я устроился подмастерьем к местному сапожнику, инвалиду войны. Он представился при знакомстве: «Мы с войной договорились, я ей – левую опору, вот смотри – до колена, а она мне взамен – жизнь. Да вот это сапожное ремесло в придачу. Ну и что? Вроде неплохо получилось. Жить можно, правда, только через день. На каждодневное существование выручки не хватает. Кое-чему подучиться надо. Вот и будем вместе мастерить… А что, Петруха? Перспектива-то заманчивая!»
В июле 44-го в газете «Правда» был опубликован Указ о мобилизации молодёжи, достигшей 14 лет, в школы ФЗО, ремесленные и железнодорожные училища. Я понял: жизнь хватает меня за горло. В школе я уже не учился и вполне понимал, что если я проволыню и дождусь официального вручения мне повестки о призыве, то вопреки моему желанию могу оказаться в какой-нибудь, скажем, строительной школе с обучением опять же какой-нибудь нелюбимой профессии, скажем, штукатура-маляра, или направлен в железнодорожное.
А меня тянуло к станкам, металлу. К производству боеприпасов – изготовлению собственными руками мин, снарядов, патронов – огнём мстить фашистам за своего отца, пропавшего без вести в июне 42-го в болотах на Волховском фронте.
Исполнение своего замысла я связывал с ремесленным училищем № 1, внушительное здание которого, как мне казалось, горделиво высится среди заводских корпусов оборонных предприятий, во множестве разбросанных напротив железнодорожной станции Кривощёково (ныне Новосибирск-Западный). Между собой мы, недоросли, называли эту рабочую профучёбку просто – «Ремеслуха».
Мне иногда приходилось проходить мимо этого популярного в нашей среде училища, и я с интересом наблюдал, как такие же, как и я, ребята в рабочих спецовках то перетаскивали прутки или полосы металла, то грузили в машину аккуратные ящики с готовой продукцией, то выносили ворохи блестящей железной стружки. Мне нравилась деловитость этих ребят, и хотелось быть среди них.
В те военные времена учебный год в ремесленных училищах начинался 1 октября после «зачистки» вольнолюбивых отроков, оказавшихся вне школы. и мне надлежало пройти приёмную комиссию где-то в последние дни уже холодного сентября.
В тот день я проснулся пораньше. Наскоро бедненько перекусив, я высунулся во двор. Было довольно пасмурно и прохладно. Молодой морозный ветерок дерзко хватал за лицо, руки и заставлял невольно съёжиться.
Вышел сосед-десятиклассник Тимка, из-за своей глухоты имевший прозвище «Тимоха Глухой». Узнав о том, что я решился поступать в «Ремеслуху», он горячо одобрил моё решение.
– А что? Это правильное решение. Выбери только хорошую специальность. А «Ремеслуха», в которую ты собрался, говорят, отменная.
Глянув на мою легонькую потрёпанную кепку, заскочил домой и вынес добротную, с красным верхом и белым, под серебро, перекрестием шапку-кубанку из серого каракуля:
– Возьми, а то уже вон какой ветряной холодок – можешь простудиться. Да и в подкладку папахи вшита иконка Сергия Радонежского – ангела-хранителя подмастерьев.
– Вот ещё…
– Бери, бери, но только кубанку-то береги, это отцовский подарок – вечером вернешь.
От нашего пригородного посёлка до Кривощёково было километра четыре. Подгоняемый холодом, я проскочил их довольно быстро – не больше часа и добрался к станции к 8-ми утра – времени заводской пересмены. Трехсотметровый по длине, на высоких стальных фермах переходной мост был уже накрыт бурлящим потоком рабочего люда, озабоченно спешащего к началу дневной смены. Принимая волны людской массы, виадук прогибался и как бы вздыхал, терпеливо снося происходящее.
Этот поток подхватил меня, поднял по ступенькам наверх, протащил над двумя магистральными и, наверное, пятью-шестью станционными железнодорожными путями, булыжной мостовой улицы Станционной и выбросил прямо к подъезду «Ремеслухи».
Здесь уже суетно толпились человек пятьдесят таких же, как я, парней, одетых разношерстно: редко – в модных куртках, но большинство – в поношенных разноцветных фуфайках, ветхих свитерах, пиджаках. Вели себя они по-разному. Кто-то, примеряя себя к той или иной профессии, обсуждал её достоинства и недостатки, иные валили всё на судьбу и говорили: » а… будь что будет».
Иные беззаботно «отбивали» чечётку, популярный тогда эстрадный танец, а некоторые играли в «зоску», соревнуясь в продолжительности подбрасывания ударом лодыжки ноги свинцовой пуговицы, пришитой к кусочку овчины.
Среди толпившихся были и те, которых обычно называют жаргонным словечком – «гопники». Они обнаруживали себя особым поведением: ехидничали, демонстрировали свои «золотые» фиксы, развязно расхаживали среди ребят, сплевывали кожуру семечек и, думается, присматривали жертву для мелкого ограбления. Некоторые из них вели себя скрытно, лукаво, прикрываясь ложной доброжелательностью. Втирались в доверие, потом жестоко обманывали, затем снова скрытничали и снова обманывали.
Мне это всё было знакомо. Когда я работал в артели «Сибметалл», располагающейся на Кривощёковском рынке, приходилось сталкиваться с этой криминального пошиба публикой. Однажды один из таких молодцов залез ко мне в карман пиджака и, найдя его пустым, презрительно пробурчал:
– Ну и беден же ты, брат, даже противно.
– Ха, – улыбнулся я, – не повезло тебе, получка у меня ещё не скоро.
– Ну, тогда держи, – и он подал мне два пятака, – на трамвай хватит.
Жизнь, кажется, меня предупреждала об опасности, но бесполезно – я прозевал. Один гопник, вроде бы парень-увалень, вдруг оживился, сорвав с меня кубанку, прытко отскочил от меня и побежал, пробиваясь через снующих туда-сюда абитуриентов. Я было кинулся за ним, но на моём пути возник довольно крупный парень. Я грубо натолкнулся на него, а он съехидничал: «Извини, брат, что помешал». И отходя в сторону, добавил, скорее для меня, чем в адрес грабителя:
– Мазёвый кент: гляди, какую шикарную кралю с головы снял.
Гопник вновь хитровато улыбнулся и добавил: «Ты сильно-то не переживай, тебя вот сейчас определят, приоденут, накормят, а он, дерзкий от голода пацан, наверное, со вчерашнего дня ничего не ел».
Я понял: со мной был разыгран обычный спектакль дворовых шпинделей, наверняка с улицы Широкой, что пролегала деревянными тротуарами между жилым массивом Соцгородка, выстроенным на пригорке, и заводами в низине, за железнодорожными путями.
Вольное шпаньё постоянно «кормилось» у «Ремеслухи», на платформах железнодорожной станции или на местном привокзальном рынке. По улице в вечернее время ходить было опасно, и я старался преодолевать это расстояние на трамвае.
Признаться, после позорного для меня ограбления я был подавлен, растерян, обижен. Ругал себя, нисколько не жалея: «Раззява. Лопух. Идиот». И, пожалуй, видит бог, поделом. Каково теперь, например, мне встречаться с Тимохой Глухим?
Наконец, вызвали очередную пятерку кандидатов в рабочие. В училище, несмотря на острый кадровый голод, относились к набору нового курса серьёзно, уделяли большое внимание личному собеседованию буквально с каждым поступающим.
В просторном фойе при входе в класс, где заседала приёмная комиссия, была представлена, как бы сейчас сказали, рекламная информация о «Ремеслухе».
На просмотр рекламы, то есть на первичное знакомство с училищем, отводилось пять минут. Мало, конечно, но хватало, чтобы составить о нём какое-то представление.

Запомнилось хорошо: училище действует при комбинате № 179 Наркомата боеприпасов, контингент – до 2-х тысяч учащихся; готовит квалифицированных рабочих по 20 специальностям машиностроения. В процессе профессиональной учебы производит для фронта боеприпасы, комплекты слесарных инструментов для обслуживания артиллерийских орудий и танков.
Более 250 бывших учеников добровольцами ушли защищать Родину. Среди выпускников училища – трижды Герой Советского союза А. И. Покрышкин. За большую помощь фронту училищу присуждено Красное знамя Государственного комитета обороны. В училище более 60-ти оборудованных аудиторий. Цехи: токарные, слесарные, фрезерный, кузнечный, сборочный…

Ничего себе, «Ремеслуха»! Да это второй комбинат, только учебно-производственный. Я даже чуток забеспокоился, а пригожусь ли я здесь? Кто я такой? Что я могу?
Слегка испуганный, полуголодный, в тревожном состоянии я предстал перед приемной комиссией. Собеседование проходило в учебном классе. Комиссию из трёх специалистов возглавлял Константин Николаевич Зандин, тогда ещё директор училища (через два месяца, в ноябре, он будет назначен начальником областного управления трудовых резервов). Присутствовали, как я понял, и наставники будущих учебных групп. На классной доске был крупно выписан перечень специальностей, на которые шёл набор: токарь, фрезеровщик, слесарь-сборщик, термист… На каждую специальность по 50-100 мест.
Подумал: «Недурно, выбор ремёсел есть, но кем стать?» Как бы комиссия, уловив мою неопределённость, не заперла меня на формовщика-литейщика. Кто-то рассказывал, что это не профессия, а гарантированное место в аду – в цехе сизый дым, грохот вибраторов, песочный туман от пескоструйных аппаратов. И постоянная изнурительная жара! А какова перспектива – «заглушка», «тубик»,»укорочка»? В переводе – это глухота, туберкулёз, укороченная жизнь – до пенсионного возраста не доживёшь. Одна радость – газировка задарма.
Собеседование шло неторопливо, обстоятельно. Не раз подчеркивалась банальная мыслишка: «Выбор профессии – это выбор своей судьбы». Отмечали престижность учебного заведения, его вклад в подготовку рабочих кадров для производства боеприпасов для фронта.
Когда подошла моя очередь, вконец взбудораженный этими разговорами я глубоко вздохнул и буквально выпалил:
– Знаете, мне пятнадцать с половиной лет, я из села Борового, что под Крутихой на Алтае. Всё мне здесь в новинку. А посоветоваться-то не с кем. Отец безвестно пропал на фронте, мать – вся в работе и затуркана бытом. На её руках сестренка, на пять лет моложе меня, – требует заботы. Пару месяцев назад мы перебрались в пригородный поселок, тут недалеко, под Новосибирском. Обживаемся с трудом: своего жилья нет, хлебных карточек до последних дней тоже не было. Тоска по отцу и злость на немцев…
Я заметил, что моя отчаянная речь не оставила членов комиссии равнодушными.
– Ты действительно хочешь учиться в нашем училище, или нужда заставляет тебя поменять школу на обучение у нас? – спросил Зандин.
Директор «Ремеслухи» не скрывал своего любопытства и внимательно разглядывал меня. Чувствуя его расположение ко мне, я немного осмелел:
– Если откровенно, то, конечно, нужда. В вашем училище и питание, и одежда, и ночлег, а главное, профессия – дело, нужное фронту. Всего этого у меня в доме и близко нет.
– А школу-то не жаль?
– А что о ней печалиться? Да и после пятого класса я в ней, пожалуй, и не учусь. В совхозе работал ездовым. То доставлял почту из района в совхоз, то развозил горючку по тракторным бригадам, то перевозил молоко с ферм на переработку в сепараторный цех. Месяца три ходил в учениках жестянщика, научился делать ведра, кастрюли. А месяц назад направили меня учеником к сапожнику. Ну что это за дело – худые пимы подшивать да подошвы деревянными колышками подбивать?
– Не нравится?
– Нет.
– Чему-нибудь успел научиться?
– Да, мастер сапожного дела вроде жалеет, что я ухожу от него. Говорит: зря ты, Петруха, бросаешь это выгодное ремесло. Придёт время, и ты будешь хорошо зарабатывать. Вон как ты красиво ставишь заплаты на ботинках и как ровно тачаешь голяшки сапог. И совсем уж явно посмеялся надо мной: «Руки у тебя ещё, конечно, не золотые, но кое в чём уже отдают серебром».
– Ну, если это так, то, может, к нам, к лекальщикам, пойдёшь ловить микроны? Дело капризное, сложное, но стоящее, не каждому даётся в руки.
Это сказал человек, вставший из-за стола у входной двери. Крепкий чернявый мужик со строгим лицом, острым взглядом, широкой залысиной со лба, одетый в аккуратную темно-зеленую спецовку с двумя белыми строчками по швам, располагающе улыбаясь, подошёл ко мне, взял мои руки в свои ладони, слегка помял их и как-то по-доброму произнёс:
– Я обучаю лекальному делу, специальности, на самом деле, и хитроумной, и кропотливой. Делаем и ремонтируем контрольно-измерительные инструменты. Работаем в пространстве одной десятой миллиметра, ловим микроны – существа ещё более мелкие. И всё это ради того, чтобы снаряды и другие боеприпасы были точными и попадали во врага. Так что, Петруха, давай, решайся.
Внезапно для себя я почувствовал доверие к этому человеку:
– А что тут думать? Я согласен ловить эти лукавые микроны.

Так я оказался в учебной группе слесарей-лекальщиков. Наставником и мастером производственного обучения этой группы стал Константин Фёдорович Волончук. Мы часто между собой его называли по начальным буквам его имени – КФ (звучало – каэф). Не знаю, почему, но так нам было удобнее, а сам мастер не обижался, когда слышал.
Константин Фёдорович как-то сразу расположил к себе. И, наверное, тем, что уважал нас, и это уважение поглощало неприемлемую в нём некоторую жёсткость и резкость. Мы относились к нему как очень хорошему человеку, заменяющему наших отцов – таких же строгих, но заботливых и с добрым подтекстом. В поведении КФ был безукоризненным. Он не раз просил снять с него бронь, но получал отказ. К каждому из нас он обращался сдержанно-приветливо, но без панибратства и фривольностей. Выглядел КФ подтянутым, аккуратно одетым в спецовку, был быстрым в рабочих движениях. Одним словом, нравился он нам – и всё тут!

Глава 3.
РЕМЕСЛУХА
Прошло, наверное, с неделю, пока я мало-мало разобрался с тем, куда меня занесла судьба той военной поры.
После Борового с его короткой строчкой скромных жилых домов, задумчивым бором, просторами молчаливых полей начинка большого четырёхэтажного здания училища меня крупно удивила. Училище имело общежитие, столовую, клуб, физкультурный зал. И развитую, даже по заводским меркам, учебно-производственную базу.
Более 60 учебных классов и кабинетов, половина дюжины профильных производственных мастерских: токарная, фрезерная, шлифовальная, слесарная, столяров-модельщиков; участки кузнечной и термической обработки металла, цех заготовок с диковинными гильотинными ножницами, механическими ножовками; отдел сурового ОТК с таинственным набором контрольно-измерительных инструментов.
И везде, на каждой площадке подростки. Кто-то из них в классах учит теорию, а кто-то в мастерских под руководством своих мастеров-наставников уже точит корпуса снарядов и мин. И над всем этим око военпреда.
В училище около 2000 учеников и ста человек инженерно-технического персонала. С начала войны училище перешло на круглосуточный, в три смены по 8 часов, режим учёбы и работы в цехах училища и завода. Завод был главным в Наркомате боеприпасов, производил массу военной продукции, определенную часть этой продукции поручалось делать училищу. Обучение в производственных цехах завода и в мастерских училища шло на выпуске мин (М-32, М-38), снарядов калибра 76 мм для дивизионных пушек ЗИС-3, 122 мм – для корпусных пушек А-19, 152 мм – для гаубицы-пушки Д-1 и МЛ-2. Бывали спецзадания и по изготовлению деталей к реактивным снарядам М-13 для БМ-13 «Катюша». Кроме этого изготавливались наборы рабочих инструментов для обслуживания военной техники. В мастерских училища каждые сутки сдавалось военпредам до 1000 единиц продукции на сумму 10-12 тысяч рублей. А всего за годы войны училище произвело различной видов боеприпасов на 17 миллионов рублей.
И в начале войны, и в последующие годы нашим базовым цехам Комбината 179 всегда недоставало проектных мощностей по производству снарядов, испытывали они и острую нужду в квалифицированных рабочих руках. И иметь на своей периферии ремесленное училище, специализирующееся на снарядном деле, было серьезной помощью ему в выполнении военных заказов.
В 1943 году училищу было присуждено Знамя Государственного Комитета обороны.

Но «Ремеслуха» не только производила грозное оружие войны. На фронт добровольцами ушли 250 её выпускников. Из них к 1944-му году стали Героями Советского Союза И. И. Осинный, Е. Г. Габов, и трижды Героем Советского Союза – А. И. Покрышкин.
Знамя Госкомитета обороны и бюст А. И. Покрышкина выставлялись в вестибюле второго этажа, и мне не раз приходилось стоять в почётном карауле с винтовкой с примкнутым штыком. Сжимая руками оружие, я часто, особенно в ночные часы, невольно думал о войне, а заодно и о своей жизни в училище.

Глава 4.
ПОГРУЖЕНИЕ ВО ФРОНТОВОЕ ЗАДАНИЕ
В пору большой войны время скоротечно и постоянно в дефиците. Его дико недоставало ни на обучение, ни на производство, ни на отдых. Экстенсивный путь простого увеличения количества учебного времени давно исчерпан войной. Педагоги училища находились в поиске наиболее активных подходов и методов обучения. К таким новым формам включения учащихся в производство было проведение открытых учебно-производственных советов, которые собирались перед крупными задачами в образовательном процессе, например, перед началом учебного полугодия, массовым выходом на заводскую производственную практику, после получения училищем плана производства крупной партии новых видов боеприпасов.
Задачей Открытых советов было полное «погружение» на короткое время (обычно 45 минут) и инженерно-технических работников, и учащихся в строго очерченное учебно-производственное задание, его особенности, пути решения. Подчеркивались его масштабы, сложности, необходимость осмысления своей личной роли в его исполнении.
Предупредили: в середине месяца состоится педагогический совет, на котором будут подведены итоги нового набора в училище. Изложена программа первого года обучения, то есть «погрузят» всех нас, новичков, в предстоящую учебно-производственную деятельность. Совет будет открытым, с участием актива учащихся, в составе старост, комсоргов, бригадиров учебных групп, а также ключевых инженерно-технических работников, ответственных за материально-техническое снабжение производства, военпредов, принимающих военную продукцию.
На Совет приглашались также все, кто имел хоть какие-либо предложения по модернизации, повышению производительности труда и снижению издержек снарядного производства.

Разговор педагогов и учеников состоялся в клубе. Обычно пустой и холодный, в эти часы он был полон оживлёнными отроками с загадочными ожиданиями на лицах. На сцене в президиуме – недавний директор, а теперь начальник областного управления трудовых резервов Константин Николаевич Зандин, его преемник, нынешний директор Ефим Исаевич Ерусалимчик, в прошлом замполит училища.
На переднем крае сцены выставлена классная доска с чередой таблиц, схем и графиков. На самом краю сцены стоял внушительный ряд образцов литых и штампованных поковок и уже готовых корпусов снарядов и мин.
В зал торжественно внесли и установили на сцене знамя Государственного комитета обороны. Оно было вручено училищу в 1943 году за достигнутые успехи в производстве боеприпасов.
Заседание Совета начали с текущих сообщений Совинформбюро. В войне наступил перелом, наша армия наступала по всем фронтам. По состоянию на середину октября 44-го победа была близка, хотя в реальности до неё было ещё далеко, на фронте каждую минуту всё еще погибали люди. Красная Армия начала наступление в Восточной Пруссии, и наши войска столкнулись с самыми укрепленными территориями Третьего рейха. В городах дома-крепости, на подходах – сети бетонных укреплений, ДОТов, ДЗОТов. Да и сами немцы, вынужденные обстоятельствами защищать свои земли, стали воевать заметно упорнее и яростно контратаковали.
В очередной раз резко возросла нужда фронта в боеприпасах. Наш завод получил задание существенно увеличить производство снарядов. Для училища, не только как учебного заведения, но и как партнёра завода в производстве боеприпасов, это вылилось в задачу нарастить выпуск корпусов снарядов и некоторых деталей для «Катюши» на 10% – с 900 до 1000 единиц в сутки. Увеличился запрос фронта и на инструменты для разминирования местности: пассатижи, круглогубцы, ножницы, кусачки, ручные тиски. Для полевых ремонтных мастерских – параллельные тиски, ручные дрели, сверлильные патроны, метчики, плашки для нарезания резьбы, молотки.
Производство снарядов считалось организационно и технологически делом крайне не простым, а по ответственности, образно говоря, – расстрельным. Планы по выпуску боеприпасов были жесткими, даже незначительные нарушения в выполнении военных заказов рассматривались как вредительский удар по Красной Армии, как пособничество фашистам.
Каждое увеличение планов производства требовало обученной рабочей силы. Где её взять, тем более в сжатые сроки? Вот тут-то наше училище и должно проявить себя как надёжный производственный партнёр.
Из всех рассуждений на Совете я понял: нам представлена жёсткая стратегическая учебно-производственная программа на первое учебное полугодие. Уже через пару месяцев нам надлежало хорошо освоить технологические операции по изготовлению не только, например, корпусов снарядов, но и в ходе производственной практики в сборочных цехах завода быть полезными в начинке и подготовке артиллерийского снаряда к главному действу – боевому выстрелу по живой силе или танкам врага.
Иначе говоря, завод, его подопечная «Ремеслуха» и фронт связаны напрямую. Изготовленный сибиряками боеприпас поступал на передовую через трое суток. Фронт ощущал снарядное дыхание цехов нашего комбината и наших мастерских, а мы чуть ли не вживую чувствовали канонаду его орудий.
Военпред, человек с погонами майора артиллерийской службы, с хмурым и строгим лицом говорил довольно просто:
– Пушка без снаряда – безмолвный железный ствол на колесах и неминуемая гибель артиллериста в бою. Выстрел из орудия, например, фугасом калибра в 76 мм, при взрыве даёт до 870 убойных осколков с радиусом поражением 15 метров. Как видите, только снаряд делает орудие грозным оружием, а саму артиллерию – богом войны. Успех боя решает не количество пушек, а количество выстрелов из них. Именно вы, дорогие мои, творите орудийные разрывы, заряжаете пушки здесь, а стреляют они там, на фронте. С предстоящего года вам надлежит нарастить выпуск снарядов до одной тысячи единиц в сутки. Таково фронтовое задание вашему училищу. И вы должны знать: чем меньше вы сделаете снарядов, тем больше прольётся крови наших бойцов.
Взрослые говорили с нами по-взрослому. Слово «учащийся» почти не звучало. Появились выражения: «Гвардеец трудового фронта», «Боец труда», «Фронтовая бригада».
За какие-то час-полтора мы были нацелены на продуктивную учёбу, погружены в непростые учебные и производственные проблемы. Почувствовали себя возмужавшими, ответственными за выполнения военного заказа. Наше полузрелое сознание, находящееся в естественном хаосе, обрело первую, по-настоящему деловую тропу в жизни, в нём ещё больше укрепилось поклонение тому солдату, кто находился в эти минуты на фронте и бился с фашистами. Именно перед ним мы, вчерашние мальчишки, почувствовали свою ответственность за то, как мы будем изучать теорию, осваивать технологию, производить боеприпасы.
Жизнь повернулась к нам своей масштабной стороной, где всё было крупно, сложно и по-военному ответственно. Пришло понимание первичности мобилизующего призыва «Всё для фронта! Всё для Победы!», подчиненности ему всего и вся. В том числе яркого проявления необходимости подавления своих прихотей, своеволия, неряшливости в поведении.
Мы, я думаю, возгордились собой. Ещё бы, так или иначе, мы участвуем в производстве боевых снарядов, мин и даже РС к легендарным «Катюшам». И отчаянно фантазируя, позволяли себе причислять свои персоны к артиллеристам – уважаемому роду войск.
В 1943 году поэт Виктор Гусев и композитор Тихон Хренников написали «Марш артиллеристов». Строевая грозная песня, призывающая к Победе:
Горит в сердцах у нас
любовь к земле родимой,
Идём мы в смертный бой
за честь родной страны,
Пылают города,
охваченные дымом,
Гремит в седых лесах
суровый бог войны.
Артиллеристы,
Сталин дал приказ!
Артиллеристы,
зовёт Отчизна нас!
Из сотен тысяч батарей
За слёзы наших матерей,
За нашу Родину – огонь!
Огонь!
Именно этой песней и завершилось само заседание Открытого учебно-производственного совета. Марш исполнил хор училища. И это тоже была новинка. “Марш артиллеристов” еще не был столь популярен, каким он стал позднее, особенно после проката в ноябре 1944-го фильма «В шесть часов вечера после войны».
Но погружение во фронтовое задание на этом не закончилось. Дальнейшее осмысление программы первого года обучения продолжалось в каждой учебной группе, которая, как мне показалось, рассматривалась как производственная бригада, которой после некоторого обучения надлежало выполнить военный заказ.
Позднее я понял, что и Открытый Совет, и последующая работа в группах – это было ни что иное как мотивация и погружение в глубины программ и планов нашей предстоящей жизни. Надо было за короткое время, буквально взрывным образом ввести нас в дело. И это, я думаю, получилось.

Глава 5.                                                                                            БУКЕТ ЧЕРТОПОЛОХА
Я думал, что меня этот Совет не коснётся, но я ошибся. В училище были приняты на различные профессии более 900 мальчишек, а это что-то более 40 новых учебных групп. Оказалось, что каждая учебная группа должна иметь своего старшего – старосту, разбита на производственные бригады и звенья. В каждой группе должна быть создана комсомольская организация. И я не успел моргнуть глазом, как был принят, а скорее, – направлен в комсомол да и вдобавок избран комсоргом группы. Почему я? Да потому, сказали мне, что ты пограмотнее будешь других, ты полгода учился в 6-м классе, а у твоих сотоварищей и этого не получилось.
Старостой учебной группы избрали Колю Иванова из числа детдомовцев, эвакуированных из Ленинграда. В нашей группе их было пятеро. Они выделялись дружбой между собой, сплочённостью вокруг Николая, который, мне казалось, был крупнее всех остальных и имел бойцовские кулаки. И, главное, был справедлив. Ребята прижимались к нему. И любую просьбу со стороны «подай», «принеси» вначале взглядом запрашивали согласие Николая, а затем уж принимались за её выполнение. Иванов своим поведением, рассудительностью, отношением к учебному делу внушал доверие к себе, и, как показала дальнейшая жизнь в «Ремеслухе», выбор мы сделали правильный.
Вспоминаю: Николай храбро защищал нас в «стычках» с агрессивными дворовыми ребятами, удерживал нас от опрометчивых поступков, рискуя потерять авторитет, одёргивал нас, когда кто-то из ребят проявлял грубость в ответ на неприятные замечания мастера.
Сложнее проходил выбор производственных бригадиров и звеньевых. Они были важным звеном в производственном самоуправлении учащихся, деятельными помощниками нашего мастера в выполнении плановых заданий. Думаю, разглядеть среди ребят тех, кто мог бы возглавить производственную группу неумелых пока ребят, было нелегко. И сами мальчишки подсказали: а пусть бригадой командует Фаст, парень сноровистый, знакомый с металлом по прежней работе – ремонту совхозной техники.
Ганс Фаст попал в «Ремеслуху» из поселения этнических немцев на Алтае – Гальбштадта, центра нынешнего Немецкого национального района, аккуратного, ухоженного, скорее, полу-города, чем деревни. Он образовался ещё задолго до войны. Немцев на войну не призывали, и поселок выглядел полнокровным, вполне мужским поселением, проявляющим заботу о своей работоспособности, не только текущей, но и будущей. Руководители местного совхоза направили группу ребят в различные ремесленные училища, готовя для своего производства квалифицированную рабочую смену.
Так вот и оказался в нашей группе Ганс Фаст. Ганс казался старше своих лет, сильным, жёстким, независимым. Он был всегда спокоен, рассудителен, активен на уроках, задавал много вопросов мастеру, был дотошен в освоении технологии, рациональных приемов и способов выполнения работы. Мне нравилось, как он смотрел на свой рабочий верстак – с любовью, нежно и бережливо перекладывал на нём инструменты.
Ганс своей собранностью и пунктуальностью выделялся среди нашей вечной мальчишеской неопределённости и в словах, и в делах. Нам казалось, что ему и быть нашим производственным вождём, но он отказался:
– Нет, нет, я не могу. Меня направили изучать секреты лекального дела, а вы мне предлагаете заниматься тем, что мне противно – принуждать ребят гнать «вал», непременно перевыполнять план, участвовать в соревнованиях. Одним словом, постоянно спешить, забросить качество. Нет, друзья, бригадир – это не моё дело».

Ничего, себе. Я считал Ганса потомком давно обрусевших немцев, то есть нашим, советским немцем, а он заговорил как совсем чужой, враждебный тип. Ребята возмущённо зашумели, но Константин Фёдорович их остановил:
– Стоп, стоп, лекальщики. Давайте ближе к делу. Война, которую мы ведём с врагом, не даёт право на разногласия. Так что, гражданин Ганс Фаст, принимай команду и заодно – плановое задание бригаде на очередной месяц.
Вторым производственным вожаком избрали Ермака Тихомирова – парня, который, я бы сказал, и сам стремился верховодить. Он вырос в семье кадрового рабочего машиностроительного завода «Труд», который действует и сейчас на правобережье Новосибирска. Завод крупный, продукция – важная, рабочий коллектив – большой, с добрыми традициями.
Рослый, белобрысый, улыбчивый, Ермак выглядел добрым парнем. Он, стремясь быть лидером, «колотил понты» – работал на имидж властного, независимого парня- заводилы. Ему удавалось ловко «ввёртывать» в свою скупую речь такие словечки, как: «ажур» – порядок; «баланду травить» – говорить ерунду; «гонять балду» – бездельничать; «бодягу разводить» – вести пустой разговор. Этот букварь дворовых слов, как ему казалось, вполне подходил к роли лидера производства. Без особых рассуждений он и был назначен нашим бригадиром. Кстати сказать, назначение бригадиров оформлялось приказом по училищу, и этим подчёркивалась их роль и ответственность в организации производства.
А вот Лукьян Арабчук – рыхлый парень. Он родом из села Кривотулы, что раскинулось недалеко от Ивано-Франковска (в прошлом – Станислав) в Прикарпатье. Гуцул по роду и месту рождения, приручённый предгорьем к работе чабана, в поведении был горяч, внешне статен, умел танцевать, играть на трембите (деревянной трубе), но был неуклюж в работе на металлорежущих станках. Молоток, напильник, резец вываливались у него из рук. Лукьян стеснялся этого, нещадно ругал сам себя: «Вот, сапог всмятку, сатана тебя возьми!»
О мелкой моторике его грубых пальцев и говорить было нечего. Неприспособленность к лекальному делу ему дорого обошлась: через месяц его перевели в группу формовщиков-литейщиков учиться делать модели будущих деталей, сооружать литейные формы, отливать паковки, очищать их сильной струей смеси сжатого воздуха с абразивом. Работа – будь только здоров! – не заскучаешь, не задремлешь.
Его соседом по верстаку восседал на своём рабочем вертящемся стуле Степан Савчук, хитроватый, с криминальными наклонностями, парнишка.
Не успели мы разглядеть полученную рабочую спецовку: фуфайку в цветном ситцевом обличье, плотный фартук из грубой ткани, рабочие ботинки на толстой подошве, подбитой латунными гвоздями, тёплый берет из черного сукна, как лихой Степан уже продал на привокзальном базаре новые брезентовые рукавицы и сделал вид, что ничего плохого он не совершил. Мастер узнав, крупно отругал его при всех, заодно эмоционально сильно выдал нам краткую, но содержательную тираду о предназначении и важности специальной одежды.
Мы невзлюбили Степана за надменность, пренебрежительное отношения и к людям, и к делу, его тяготение к гопникам. Покопались в его биографии и выяснили, что милый Стёпа Савчук из дома сбежал, бросил мать, сестрёнку. С такими же, как и он сам, обездоленными ребятами, какое-то время скитался по западу страны, бывало и приворовывал. Мы считали его неисправимым, поколачивали втёмную. Но он, опытный боец, был ловок, легко выворачивался, сбегал.
И когда обнаружилась недостача нескольких свёрл, штангенциркуля, то большинство ребят сразу же заподозрили в краже Савчука. Так оно и оказалось. Савчука исключили из комсомола, а товарищеский суд училища рекомендовал дирекции досрочно перевести Савчука на завод разнорабочим.
Был в нашем букете и ещё один интересный цветок – Петерис Калныньш. Мы звали его проще – Петер. Он казался аккуратным мальчиком, склонным к сдержанности, необщительности, уединению. Он не хотел и не имел друзей.
Жил внутри себя, не любил шум, суету. Тяготел к спокойной работе, был на своём уровне креативен в постоянном поиске более эффективных способов производства, совершенствования изучаемых нами технологических приёмов и способов изготовления какой-либо детали.
Калныньша за усердие уважали, но где-то через полгода случилось непредвиденное. Петер получил наряд на изготовление лекала для контроля боковой поверхности корпуса снаряда для дивизионной противотанковой 76-мм пушки (ЗиС-3). Длина контролируемой поверхности корпуса снаряда – 375 мм, но при копировании оригинала на синьке чертежа цифра 7 плохо проявилась и воспринималась как 1. В итоге Петер изготовил лекал на 60 мм короче и сдал его в ОТК, а тот запустил в работу.
Военпред дефекта готовых корпусов снаряда не выявил – токарный станок, на котором их обтачивали, к счастью, был оснащен копиром, что и спасло положение.
Но разборки были шумными. Старший мастер училища, ответственный за чертежное хозяйство, получил выговор, наш мастер К. Ф. Волончук – строгий выговор, а сам виновник Петерс Калныньш был лишён половину дней летних каникул.
Что касается остальных ребят группы, то они были почти на одно лицо – одетые в единую форму, они смотрелись красивыми и послушными. Но это было не так. Оказавшись в режимном учебном заведении, для них – перекрёстке конца детства и начала юности, – они сопротивлялись и, как могли, отстаивали свою независимость.
Война – это ускоренная жизнь, полная встречных неожиданностей и со стороны врага, и собственных решений. Адаптироваться к ней удавалось не каждому сверстнику. Одному её предельные для человека формы жизни и смерти были невыносимо тяжелы, другому – противны своей бесчеловечностью, у третьих она вызывала подавленность, безразличие. Остаться самим собой в таких условиях не просто, некоторые ломались, не выживали.
Константин Фёдорович был прозорлив и видел выход из этих положений только через укрепление отношений парня с выбранным им делом. Профессия – это не просто род деятельности, это первая любовь, живая, энергичная материя с конкретными личностными качествами: отменными знаниями, наработанным практическим опытом, высоким заработком, – утверждал мастер. Всё это подчинено стремлению стать компетентным и авторитетным специалистом. Константин Федорович упорно следовал избранной им стратегии включения нас во взрослую производственную деятельность с её ответственностью и спросом военного времени.
Это наставничество, наверное, было не легким. Мы, пацаньё, подросли и уже не хотели оставаться детьми, стремились быть самостоятельным. А тут такая среда: кругом мастера, преподы, технари со своими требованиями, и всякий норовит тебя учить, а то и поучать. А каждый мой сверстник уже чувствует себя взрослым. Его заносит ветерок королевского суверенитета на тропу борьбы за собственное «Я». Вот он и бодается – и там, где надо, и там, где не надо.
Мы жили в постоянном напряжении: от шевеления наших слабых мозгов в учебных кабинетах, выполнения строго нормированной работы в мастерских, от всякого рода дежурств, а также многочисленных нарядов за провинности. Отдыха, даже для сна, почему-то всегда не хватало.
Мы были чем-то озлоблены, чем-то подавлены в итоге – дерзки и упрямы. Жизнь в училище многими из нас воспринималась как организованная форма выживания.
Помню, первое облегчение мы почувствовали только в начале 45-го и особенно после 9 мая – Дня Победы.
Слова «займись чем-нибудь…» вызывали невольное удивление.

Глава 6.
ПЕРВЫЕ ШАГИ В ПРОФЕССИЮ
Погружение во фронтовое производственное задание продолжилось в мастерской, где Константин Фёдорович раскрыл нам программу нашей учебно-производственной деятельности. Теория показалась довольно интересной – минимум общеобразовательных предметов, зато профессиональных дисциплин – общая и специальная технологии, материаловедение, черчение и технический рисунок – полный, под завязку, мешок уроков.
Ещё серьёзнее нагрузка – производственное обучение, совмещённое с изготовлением боеприпасов. Оценка знаний теоретических основ профессии, практических умений и навыков производилась не только в баллах – 3, 4, 5, но и в тарифных разрядах. Была поставлена задача: овладеть практическими умениями и навыками не ниже 4-5 квалификационных разрядов.
В мастерской нам определили рабочие места. Мне показалось, что моё рабочее место – обыкновенный слесарный верстак – выглядело заурядно, скучно, хотя было аккуратным, оснащёно параллельными тисками, планшетом для чертежей, настольным электросветильником, выдвижными ящиками для инструмента и удобным сиденьем. «Ну да ладно, – подумал я, – для начала сойдёт».
– Но это ещё не всё, – добавил мастер, – в зону вашего рабочего места входит ещё кое-что. Вам предстоит освоить довольно большой перечень технологических операций обработки заготовок. За каждой такой операцией стоит умелое использование соответствующего станка – скажем, заточного, сверлильного, строгального, шлифовального. А добавьте ещё сюда термическую обработку изготовленных вами лекальных шаблонов, их оптический контроль качества работы под микроскопом в заводской лаборатории. Вот и получается: у вас под рукой, пусть и малый, но целый завод, и вы его руководители.
Эти мысли КаэФ нас удивляли, но в то же время наполняли какой-то большей, чем прежде, значимостью собственного «Я». В нашем сознании появилась точка опоры, отталкиваясь от которой, можно было выстраивать своё личное производство.

Глава 7.
НАСЛЕДИЕ АЛЕКСЕЯ ГАСТЕВА
В годы войны в подготовке рабочих кадров утвердились две системы производственного обучения: 1) Моторно-тренировочная и 2) Операционно-комплексная.
Первая предполагала разделение изучаемой технологической операции на отдельные рациональные трудовые движения и приёмы и путём тренировок доведение их исполнения до автоматизма. Обучающиеся в течение короткого времени по своей сноровке становились мастерами каких-либо одной-двух операций. И это вполне устраивало текущее производство.
Систему моторно-тренировочного обучения предложил и внедрил Алексей Капитонович Гастев, создатель и руководитель Центрального института труда (ЦИТ). Методика ЦИТ высоко ценилась в годы индустриализации (1929-1940 гг.) при серийной и поточной организации производства. Кандидата в квалифицированные рабочие теоретическим основам дела учили дозированно – только умению читать чертежи, технологические карты, инструкции. Обучали организации и содержанию в порядке своего рабочего места, наблюдательности и самоконтролю в работе, бережливости в использовании материала, контрольно-измерительного инструмента.
Моторно-тренировочная система обучения позволяла в короткие сроки включать в производство только что мобилизованных в училище подростков, делать из них мастеров одной-двух технологических операций, что часто спасало дело.
Вторая система – операционно-комплексная (Д. К. Советкин) – была обстоятельнее, основывалась на развёрнутом материале из технологии металлов, материаловедения, чертёжного хозяйства и экономики рабочего места. Система давала возможность овладеть не только отдельными технологическими операциями, но и их комплексами в масштабе конфигурации обрабатываемого изделия. Если первая система обеспечивала возможность достижения навыков не выше 2-го тарифного квалификационного разряда, то вторая система давала возможность наработать профессиональные навыки в пределах 4-го, а то и 5-го разрядов. В этом случае училище, а значит, и завод, приобретал способность производить конечную продукцию практически любой сложности.
Но этот уровень обучения требовал, как показала практика, не менее 2-х лет учебно-производственного времени, что и было предусмотрено учебным планом ремесленного училища.
Но война выставила свои жёсткие требования. Фронту нужны были снаряды. Потому мастерские училища работали на пределе. Пришлось вернуться к моторно-тренировочной системе А. К. Гастева, втиснуть её в учебный план, а время для этого взять из свободного, которого не было.

Глава 8.
16 ПОДСКАЗОК «ВРАГА НАРОДА»
С чего начать? ответа на этот вопрос не было. Для нас, простоватых, преимущественно деревенских парней, даже самое ближайшее будущее в избранной профессии не было доступным нашему сознанию, покрыто плотным мраком и представлялось нам тёмным мазком в “Чёрном квадрате” Малевича.
Уже на первых уроках производственного обучения мы столкнулись с методикой ЦИТа (Центрального института труда). Наш КаэФ, пожалуй, был фанатом методологических исследований института и широко использовал их в работе с нами.
Начал он с представления нам наших рабочих мест. Его взгляд на рабочее место, казалось бы, обычного, рядового слесаря-лекальщика, для меня был неожиданным. В его, а теперь и в моём понимании, это не просто одиночный верстак или станок, а часть довольно большого производственного пространства, имя которому – предприятие, до отказа забитое оборудованием, рабочим людом. Изучение основ производства, жесткие задание, перенастройка технологий под новую продукцию…
– Вам предстоит со всем этим взаимодействовать, соуправлять. Вот и получается, твоё рабочее место – верстак – это твой завод, и ты его директор.
Я недоверчиво ухмыльнулся. Константин Фёдорович хлопнул меня по плечу:
– Не сомневайся, поверь в эту истину. Лучше на, вот, просмотри эту полезную книжечку.
Книга выглядела неказистой, с изображением на обложке человека за слесарным верстаком, и с привлекательным названием – «Как надо работать». Книга не имела автора – его имя было аккуратно заклеено полоской серой бумаги.
Позднее мастер назвал автора, но произнёс его имя с какой-то опаской. Он объяснил: автор этой книги Алексей Капитонович Гастев – как раз тот создатель и директор Центрального института труда (ЦИТ) в Москве, чьи работы так популярны в училище.
Но, к несчастью, активная деятельность Алексея Гастева окончилась печально. По ложному обвинению в троцкизме в 1938 году он был репрессирован, а его детище – ЦИТ в конце 1940 года был перепрофилирован. Для нас это означало полный запрет на его имя. Методика ЦИТа использовалась ограниченно, «по-тихому» (А. К. Гастев реабилитирован в 1956 году).
Других учебных пособий не было. Первый учебник А. И. Розина для слесарей-лекальщиков появился только в 1948-м году.
Имя Алексея Капитоновича Гастева нас привлекало по ряду обстоятельств. Во-первых, как оказалось, он в дореволюционном прошлом работал токарем, фрезеровщиком, слесарем, трудился на заводах не только в России, но и в Европе. Одним словом, был опытным металлистом, у которого есть чему поучиться. Кроме того, он был интересным поэтом, его сборник стихов в прозе «Поэзия рабочего удара» воспринимался как гимн зарождающейся промышленной мощи страны, поражал силой духа и толкал к перековке себя под новые задачи и цели.
Константин Фёдорович был на редкость хитёр и изобретателен. К тому же в нашей группе он вёл не только курс производственного обучения, но и преподавал общую и специальную технологии металлов, материаловедение. И где-то убеждая, а где-то приказывая, он заставил почти каждого из нас завести конспект по лекальному делу, в котором мы, кто как мог кратко, но ёмко, отражали суть изучаемых технологических операций, способы и приёмы их выполнения. К записям неоднократно возвращались, дополняя их схемами, техническими рисунками или смысловыми связями с другими предметами: материаловедением, черчением. По ходу обучения конспект «распухал» от дополнительных записей справочного характера, включая секреты бывалых мастеров и рационализаторов. В итоге конспект становился Личной Малой Энциклопедией (ЛМЭ) – важным подспорьем в освоении профессии.

Глава 9.                                                                                                КАК НАДО РАБОТАТЬ
Книга оказалась весьма любопытной. В ней откровенно говорилось о том, что многие рабочие не обладают должной культурой труда, в работе нередко проявляют «стихийную распущенность», неэффективны в использовании времени, небережливы в расходовании исходных материалов и рабочих инструментов.
Автор книги убеждал, что высокая культура труда – это, прежде всего, умелое выполнение заданной работы, сноровка в исполнении высокотехнологичных производительных рабочих приёмов, которая нарабатывается утомительными тренировками.
Константин Фёдорович заставил нас переписать в свои конспекты Памятку из этой книги, которая называлась привлекательно и многообещающе: «Как надо работать».
Советы были просты, но интересны тем, что доходчиво вводили в курс профессионального дела:
1. Сначала продумай всю работу досконально.
2. Приготовь весь нужный инструмент и приспособления.
3. Убери с рабочего места все лишнее, удали грязь.
4. Инструмент располагай в строгом порядке.
5. При работе ищи удобное положение тела: наблюдай за своей установкой, по возможности садись; если стоишь, то ноги расставляй, чтобы была экономная опора.
6. Не берись за работу круто, входи в работу исподволь.
7. Если надо сильно приналечь, то сначала приладься, испробуй вполсилы, а потом уже берись вовсю.
8. Не работай до полной усталости. Делай равномерные отдыхи.
9. Во время работы не ешь, не пей, не кури. Делай это в твои рабочие перерывы.
10. Не надо отрываться в работе для другого дела
11. Работай ровно. работа приступами, сгоряча портит и работу, и твой характер.
12. Если работа не идет, не волнуйся: надо сделать перерыв, успокоиться и снова за работу.
13. Полезно в случае неудачи работу прервать, навести порядок, прибрать рабочее место, облюбовать его и снова за работу.
14. При удачном выполнении работы не старайся ее показывать, лучше потерпи.
15. В случае полной неудачи -– легче смотри на дело, попробуй сдержать себя и снова начать работу.
16. Кончил работу – прибери всё до последнего гвоздя, а рабочее место вычисти.
Эти правила давали представление о рациональном подходе к предстоящей работе, экономном расходовании своих сил, учили самодисциплине, самоуправлению.
Скромный листок с Памяткой, закреплённый на планшете слесарного верстака, постоянно маячил перед нашими глазами.

Глава 10.
МУЗЫКАЛЬНАЯ ФАНТАЗИЯ
На культурную жизнь «Ремеслухи» заметное влияние оказывали творческие коллективы, находящиеся в Новосибирске в годы эвакуации. Это Ленинградский театр драмы им. А. С. Пушкина, Центральный театр кукол Сергея Образцова, джаз-оркестр Леонида Утёсова, фонды Третьяковской галереи…
Особую роль сыграл симфонический оркестр Ленинградской филармонии, который с 1941 по 1944 годы дал для новосибирцев боле 500 концертов на театральных площадках и свыше 200 концертов по радио.
Ведя разговоры о культуре, нашу учебно-производственную группу Константин Фёдорович часто сравнивал с малым симфоническим оркестром, а каждого из нас – творцом музыкальных звуков, создаваемых в процессе обработки металла рубкой, резкой, клёпкой, сверлением, шабрением. Эти операции, в процессе их исполнения, способны были образовывать мелодии и вызывать ими человеческие эмоции: огорчение, или победный настрой от удовлетворения результатами успешно выполненного задания.
Увлечённо фантазируя, он представлял нам наш цех театральной сценой, на которой установлены шеренги станков и верстаков. Управляемые нами, они рокочут, журчат, звучно дышат и этим выражают свою сущность.
Своё фантастическое сравнение нашей трудовой братии с оркестром Константин Фёдорович объяснял просто. Оркестр – это коллектив музыкантов, играющих на разных музыкальных инструментах – струнных, духовых, ударных. Их звучание выражает определённые мысли и чувства, а в итоге представляет слушателям полноценное законченное произведение – сонату, симфонию, сюиту…
Мы же, овладевающие профессией, «играем» металлообрабатывающими инструментами на своих станках, верстаках, и в итоге представляем своё законченное произведение – заказ для фронта.
В оркестре всякая искаженность мелодии – фальшь в чувствах его отражения, в производстве неправильный размер – брак, а если он допущен сознательно, то и преступление. И то, и другое плохо, недопустимо.
Константин Фёдорович иногда кого-либо из нас отрывал от работы, сажал на свой рабочий стул, просил молча наблюдать за действиями ребят, вслушиваясь в те звуки, которые сопровождали их работу.
Происходило чудо. Если раньше шум в цехе воспринимался как какофония звуков, то сейчас в этом хаосе вдруг стала выделяться некая мелодия: то мягкая (когда опиливали заготовки, шабрили плиты), то жёсткая, агрессивная (когда рубили металл, склёпывали пластины). Отчётливо выделялось звучание виолончели, скрипки, кларнета, флейты, барабана. Мелодии, создаваемые моими однокурсниками в процессе трудовых движений, воспринимались как вполне реальная музыка; они отчётливо выражали то силу и бодрость нашего духа, то вызывали грусть и сострадание. Мастер дирижировал этим оркестром, то удовлетворённо улыбаясь, то недовольно хмурясь.
В тот день, когда мне повезло пофантазировать, я слышались фрагменты 7-й «Ленинградской» симфонии Дмитрия Шостаковича, которую в последние дни иногда удавалось слушать по радио. Это было связано с тем, что автор знаменитого музыкального произведения и его оркестр завершали своё эвакуационное пребывание в Новосибирске и, возвращаясь в Ленинград, давали серию прощальных концертов на театральных площадках и по радио.
Симфония была на слуху и легко воспроизводилась в сознании. Я вслушивался в звуки. Начало нашей работы в цехе – слабые и спокойные звуки изображали предвоенный мирный труд соотечественников. Затем врывались вариации грозной силы войны – это мы на наковальне, в тисках звучно правим свои заготовки. Перекаты стука молотков, кувалд, похожие на бой барабанов из первой части симфонии «Нашествие». Слышалась вроде бы не сложная музыкальная фраза, но сопровождаемая нарастающим боем литавр и баранов, она вызывала с одной стороны тревогу за будущее, а с другой – нарастание силы сопротивления врагу.
А далее – ребята опиливают, шабрят, притирают. Это вторая часть симфонии – «Воспоминание». Её мелодии создают образы мирной жизни. Среди инструментов выделялось звучание гобоя. Это Лёня Митрофанов ножовочным полотном разрезал длинную полосу листовой стали. В процессе работы мысленно выделялись и другие части симфонии: третья – «Родные просторы» и четвертая – «Через борьбу – к Победе». Завершение симфонии звучало особенно эмоционально, в сильном оптимистическом духе.

Человек и Война – эта тема звучала во многих рабочих действиях моих однокурсников. Вот Ганс Фаст, виртуозно владея напильником-смычком, обрабатывает поковку, зажатую в тисках, на своей как бы «виолончели» и производит выразительные звуки: от агрессивных, рождающих в человеке зло, до мелодий, вызывающих в нём добрые чувства и поступки.
А вот Леша Чеботарёв, добрейший человек, яростно правит и склепывает пластины твердой легированной стали. Этот усиливающийся звучный бой его литавр воспринимается, как нарастание сопротивление врагу.

Глава 11.
ПОЭЗИЯ АЛЕКСЕЯ ГАСТЕВА
Константин Фёдорович, кроме музыки, часто обращался и к поэзии. В перерывах в работе читал нам стихи, чаще всего Владимира Маяковского, Николая Асеева и Алексея Гастева. Поэзия Гастева вызывала наибольший интерес. Это были стихи прозаические, без рифмы, часто и без ритма, но поражали своей выразительностью и лиричностью. Перечитываю некоторые строфы из них:
«ГУДКИ»
«Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не призыв к неволе. Это песня будущего… Это утренний гимн единства»
«Я ПОЛЮБИЛ»
«Я полюбил тебя,
рокот железный,
Стали и Камня
торжественный звон.
Лаву. Огонь беспокойный,
мятежный,
Гимнов машинных
их бравурный тон»
«МЫ РАСТЁМ ИЗ ЖЕЛЕЗА»
«Смотрите! Я стою среди них: станков, молотков, вагранок и горн и среди сотни товарищей».

Мы вслушивались в упругие, эмоциональные стихи Алексея Гастева, проникались к нему горячими симпатиями.
Стараниями мастера мы постепенно приучались к рациональной организации не только рабочего места, но и всей своей рабочей зоны, поддержанию этого порядка в процессе работы, быть экономным в технологических и трудовых затратах.
Участвуя в анализах итогов дня, учились подчиняться интересам бригады, участвовать в её управлении.
В наши дни становится популярной японская система 5S – пять основных принципов рационализации рабочего места и бережливого производства:
1. «Сортировка» (нужное/ненужное).
2 .»Соблюдение порядка» (аккуратность).
3. «Содержание в чистоте» (уборка).
4. «Стандартизация» (установление норм и правил).
5. «Совершенствование» (самодисциплина).
Оказывается, что всем этим важным положениям организации труда благодаря А. К. Гастеву, в той или иной мере мы обучались уже в те далёкие годы.
Одним словом, Константин Фёдорович силой А. К. Гастева «инженерил» нас. Мы, удивляясь простоте и полезности, пользовались его практическими рекомендациями. Разработка технологических карт, расчленение операций на элементы, тренаж трудовых приёмов на качество и время – всё это было чрезвычайно интересным.
Его советы были окрашены поэтическим словом и потому усваивались легко. Алексей Гастев для нас был любопытным человеком. Опытный слесарь, крупный исследователь труда, наконец, поэт не слабее Владимира Маяковского, Николая Асеева. Как металлисту мы ему доверяли и его словам верили. Его стихи поражали откровенностью, силой мысли, своими призывами. Хотелось действовать, участвовать в раскручивании производства.
Ложное обвинение в «антисоветской деятельности», арест в 38-м году и последующий расстрел (1939 г.) вызывал у нас недоумение. Спрашивать было не положено, и мы мирились. Учились у него, но его имени не произносили.
Константин Фёдорович вёл себя смело – книги, инструкции лежали у него на столе. Правда, имя их было вытерто или заклеено.
Дело Алексея Капитоновича Гастева наполовину тлело, но жило. Реабилитировали Гастева только в 1956 году. НОТ, как методология, «встряхнулась». Но в профессиональной школе недостаточно выразительна и по сей день. Пример тому – заторможенность в освоении и развитии системы 5S, хотя А. К. Гастев в своё время сделал серьёзный задел, значительно опередив и Запад, и фирму Toyota Motor Corporation.

Глава 12.
УКРОЩЕНИЕ МИКРОНА
Микрон – это тысячная доля миллиметра (1 мкм = 0,001 мм). Совсем крохотная частичка материального мира, без микроскопа – невидимая, трудно осязаемая. Грубое сравнение: толщина человеческого волоса – 50 микрон.
Микрон – коварный инструмент. С одной стороны, он вроде открыт, нейтрален, без подвохов, но с другой – полон секретов. При повышении температуры на 1 градус увеличивает линейный размер детали на 10-12 мкм, при охлаждении – уменьшает на это же количество микрон. При трении рабочей плоскостью изделия по притиру с абразивом позволяет получить изделие с точностью размеров до 5 мкм, с чистотой обработки поверхности 10-14 класса.
Сама по себе эта тысячная доля миллиметра безвредна. Но если в линейном рабочем размере детали слой микронов оставлен или снят сверх допуска, указанного на чертеже, то это уже брак. А снаряд с дефектом – это его недолёт, перелёт в бою, что предательски сказывается на характере наступления или обороны наших бойцов на фронте.
Константин Федорович, рассказывая о микроне, отмечал его живучесть, упрямство и покорность только тому, кто выработал в себе терпеливость, изобретательность и умелость рук. Мастер подчёркивал ценность нашей профессии, её ключевую роль в технологической цепи промышленного производства и, в частности, в производстве боеприпасов.

Площадка слесарей-лекальщиков располагалась на втором этаже, в крыле над главным входом (тогда вход был с торца, между колоннами) в «Ремеслуху» и представляла собой две учебно-производственные мастерские по 25 рабочих мест каждая для групп первого и второго курсов.
Напротив мастерских через довольно широкий коридор – учебный кабинет общеобразовательных и технических дисциплин и участок с рядом станков: сверлильный, наждачный, притирочный, чугунная проверочная плита размером метр на метр и кузнечная наковальня.
Константин Фёдорович сказал, что это лишь вспомогательный набор оборудования. Лекальщикам разрешено осваивать любые другие станки, используемые в лекальном деле (строгальный, фрезерный, токарно-винторезный, шлифовальный и т. д.). Но для этого нужно пройти дополнительный курс их освоения и получить специальный допуск.
Понравилась мне и наша мастерская – просторная, светлая.
Каждому своё рабочее место: индивидуальный верстак с небольшими лекальными тисками, уголковым притиром, набором рабочих инструментов, абразивными материалами, помазком для них, и чистенькой салфеткой, привязанной тесёмками к тискам. Удивляли и настольная лампа над планшетом для чертежа и регулируемый по высоте табурет.
Рабочее место у самого мастера было точно таким же, но расположено на настиле выше пола, и Константину Фёдоровичу мы, сидящие на своих местах, были хорошо видны.
– Ну, что, – обратился он к нам, – приглянулось увиденное?
– Да, – почти хором дружно ответили мы.
– Тогда послушайте ещё меня.
Он сделал полшага вперёд и как бы приосанился:
– Посмотрите на меня. Как я одет? Костюм, рубашка, галстук, штиблеты? Хороши. И я так считаю. У меня есть дом в Кривощёково, у трамвайной линии и неплохая зарплата, как у многих хороших специалистов. Если вам нравится такой расклад, то я могу научить вас этой уважаемой и хорошо оплачиваемой профессии. Но, конечно, если вы хотите этого.
Ответ был дружным: «Дело – стоящее».

Глава 13.
ГЛЫБА ЛЕКАЛЬНОГО ДЕЛА
Даже в военные годы лекальщиков учили, натаскивали на тонкостях металлообработки два полных учебных года. Чуть меньше года – теория, включавшая такие предметы как технология, материаловедение, черчение и чуть больше года – обучение и практика на производстве реальной оборонной продукции: корпусов снарядов, мин, рабочих инструментов обслуживания военной техники.
Освоение лекального дела было не легким, сложность обучения определялась характером самой продукции, с высоким классом точности, с малыми допусками на рабочий линейный размер, с повышенными требованиями к качеству обработки поверхности изделий, и их износоустойчивости.
Жесткими были и нормы выработки, сроки выполнения производственных заданий. Скидок на наш отроческий возраст не было.
На первом уроке Константин Фёдорович обрушил на наши головы, как он выразился, «глыбы интеллектуального и физического ручного труда». Один лишь перечень учебных задач пугал не на шутку: вводный курс общей слесарной подготовки и основной – «Лекальное дело: технология и производство».
– Что предстоит освоить? – мастер застучал по доске мелом. – Точные измерительные инструменты и приборы, их изготовление и ремонт; шлифование; притирку и доводку; изучить систему допусков и посадок; изготовление калибров и скоб; шабрение; механизацию лекального производства; повышение износоустойчивости инструмента, организацию труда и технику безопасности.
Мастер передохнул и продолжал:
– И всё это надо освоить не на словах, а изготовляя реальные боеприпасы. При этом права на ошибку у вас нет ни в дневную, ни в ночную смены. Кому учёба на лекальщика не под силу, можете перейти в группы других специальностей. Но это только в эти дни, а позднее – нет. И напоминаю: отлынивать от учёбы, работы, нарушать технологическую дисциплину тоже нельзя.
Опаздывать на занятия, прогуливать, самовольно оставлять училище по условиям военного времени – это преступление.
По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 28 декабря 1940 года за эти проступки по приговору суда подвергаются заключению в трудовые колонии сроком до одного года. Ну, это я так, между прочим. Не обижайтесь…

Глава 14.
БУДНИ УЧЕБНЫЕ
Будни были напряжёнными: часы теории, дни практики, обязательные занятия по начальной военной подготовке, дежурства по училищу. Порядки были полувоенные, как тогда говорили. Выход в город был возможен только с разрешения мастера и только в парадной форме. Привыкать к условиям пребывания в училище было трудно, а получать «наряды» – неприятно.
Константин Фёдорович находился с нами почти круглые сутки. У него было своё спальное место в нашей большой комнате с 2-ярусными кроватями на 26 человек.
Константин Фёдорович высшего образования не имел. Но подготовлен к профессиональному обучению был изрядно. В своё время закончил 3-годичную школу ФЗУ, получил опыт лекального дела на заводе «Сибкомбайн», достиг 8-го, самого высокого, тарифного разряда лекальщика.
В 1938 году завод направил К. Ф. Волончука в родное для него училище мастером производственного обучения и до нас уже обучил около 100 молодых рабочих по дефицитной для завода специальности. Способного педагога направили на 4-месячные курсы в Центральный институт труда (ЦИТ) – исследовательский, методический центр в области научной организации труда (1921-1940 гг.), где он получил квалификацию инструктора производственного обучения промышленных кадров. Технология производственного обучения ЦИТа была основана на расчленении технологической операции на приемы и движения и последующего выбора из них наиболее рациональных. Константин Фёдорович широко использовал эту методику в своей работе и с нами.
Замечу, в учебном производстве ежедневно участвовало до одной тысячи учащихся. На базовом комбинате № 179 к началу войны работало до 8000 человек, но и этой рабочей силы не хватало для выполнения производственной программы. И училище было хорошим ему партнёром в этом деле.
На заводе велась борьба за увеличение производительности труда, развивалось движение «пятисотников», «тысячников», многостаночников, рационализаторов, постоянно нарастало внимание совершенствованию технологических процессов, обеспечению должного качества продукции, своевременному ремонту и восстановлению контрольно-измерительных приборов и калибров.
Нужен был механизм решения этих проблем уже на стадии профессионального обучения, и наш мастер активно занимался этой работой.
Структуру своих уроков производственного обучения Константин Фёдорович не менял, она была постоянной и подчинялась одной и той же цели – выработке рациональных навыков выполнения производственных операций и приёмов изготовления шаблонов, калибров, скоб контроля качества производства боеприпасов, копиров к металлорежущим станкам.
Инструментальные цехи, другие участки завода и мастерские училища часто были связаны заказами на выпуск совпадающей продукции. Мы, ученики, уже через полгода учёбы довольно хорошо представляли себе всю технологическую цепочку изготовления деталей боевой продукции и свою профессиональную роль в ней. Мастер упорно внушал нам мысль – квалифицированный рабочий это не только исполнитель, но и творец совершенствования технологического процесса изготовления детали, его рационализатор. Поэтому, выполняя любую технологическую операцию, он должен отслеживать и быть способным оценивать полученный результат с позиций класса точности, класса чистоты обработанной поверхности и нормы времени на её исполнение. «Класс точности. Класс чистоты. Норма времени» – эти жёсткие требования всегда выписывались перед уроком на классной доске цеха.
Константин Фёдорович периодически делал обзор новинок в производстве боеприпасов. Так мы узнали о замене литья заготовок снарядов на их штамповку, о сварке трением, скоростном и силовом методах резания на токарных станках. Все достижения заводских рационализаторов мастер тут же делал предметом изучения и внедрения в учебно-производственный процесс.
Мастер считал, что лекальщику полезно уметь работать на станках: фрезерном, строгальном, шлифовальном, долбёжном, протяжном. Это расширяет возможности лекальщика в сокращении времени при подготовке заготовок шаблонов и калибров.
Учебников по лекальному делу тогда ещё не было. Первое пособие «Слесарь-лекальщик» А. И. Розина было издано только в 1953 году, что-либо по основам металловедения, технологии металлов, станкам и инструментам – ещё позднее. Не было плакатов, справочников. И Константин Фёдорович был носителем дефицитных знаний, умений и навыков изучаемой нами специальности. Кроме того, Константин Фёдорович взял на себя преподавание в нашей группе технологии лекального дела и материаловедения, что давало возможность ему излагать, а нам усваивать учебный материал во взаимосвязи между собой и конкретными операциями лекальной обработки какого-либо изделия. Мастер считал, что все знания лекального дела должны быть привязаны к конкретной продукции завода и обеспечивать её выпуск с наилучшими технологическими и экономическими результатами.
Учебные и производственные условия постоянно усложнялись. В 1943 году завод к тем боеприпасам, которые он выпускал – снаряды калибра 76 мм, 122 мм, 152 мм, М-8 и М-13, получил задание Государственного Комитета Обороны организовать серийное производство совершенно новых боеприпасов ФАБ-100, ФАБ-50 и АО-25, Б-4. Нелегко, но завод успешно освоил выпуск важнейшей для фронта продукции, за что был награждён орденом Ленина. Училище, в свою очередь, откорректировало учебные программы и производственную практику учащихся. Работу инженерно-технических работников училища оценили, как мне кажется, вполне по достоинству – нашему ремесленному было присуждено Красное знамя Государственного Комитета Обороны.

Глава 15.
УРОКИ ВОЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА
Уроки производственного обучения и тогда, и теперь содержат три части: вводный, текущий и заключительный инструктажи. Первый – введение в изучение очередной технологической операции, второй – упражнения в приёмах и способах её выполнения, и третий – анализ результатов освоения нового вида работ и плана производства. Всё обучение велось на выпуске реальных боевых изделий войны под контролем военпредов. Этим объяснялась вся та жесткость в требованиях, которую мы испытывали на всех стадиях обучения.
При выходе из цеха справа висел лист ватмана, на котором отмечались результаты усвоения учебно-производственных тем каждым учеником нашей группы. Особенность этих данных заключалась в том, что эти оценки выставлялись дважды: вначале первая – как каждый из нас сам оценивает уровень освоения технологической операции, вторая позднее – как оценивает эти результаты мастер, авторитет которого нами признавался безупречным. Не всегда было приятным видеть свои неудачи, но стимул к усердию был мощным. Он вынуждал быть более внимательным к отработке каждого трудового приёма, способа, добиваясь заданных чертежом классов точности и чистоты. Разрешалось повышать свои оценки после прохождения производственной практики в цехах завода, где мы основательно набивали руки уже настоящим профессионализмом.
Мастер много внимания уделял организации нашего труда. Создавал звенья, бригады, проводил между ними соревнования. Лучшим из них при выполнении плана позволял изготавливать для разведчиков фронта популярные среди них финские ножи, комбинированные плоскогубцы, имеющих в своей конструкции кусачки, отвертку, стамеску.
Объясняя, показывая приёмы работы, он как-то раскрывался, воодушевлялся; слушать его, наблюдать его действия было удовольствием. Упертый в делах, он терпеливо и настойчиво прививал нам любовь к металлу, как основному материалу в нашей профессии, раскрывал его секреты поведения в процессе обработки. Основные приёмы работ: разметка, рубка, правка и гибка, резка металла, сверление, нарезание резьбы, опиливание, шабрение, притирка и доводка постепенно становились для нас привычными и заслуживающими уважения.
Советовал вырабатывать в себе привычку анализировать свои профессиональные действия, приёмы. Однажды, подчёркивая эту мысль, Константин Фёдорович неожиданно сделал скачок в прошлое, в те времена, когда он работал вместе с ныне трижды героем Советского Союза Александром Покрышкиным в инструментальном цехе завода «Сибсельмаш».
– Саша Покрышкин, – рассказывал мастер, – ещё в юношеские годы был внимателен к способам и приёмам своей работы, отказывался от мало производительных трудовых действий и нарабатывал успешные. Я думаю, это ему помогло и в военном деле. Александр славится своими «этажерками» – боевыми приёмами построения истребителей в бою.
Мы считали, что у нас есть основания считать Александра Покрышкина своим человеком. Все-таки закончил наше же учебное заведение (тогда ФЗУ), по нашей же специальности – лекальщика, ходил по этим же коридорам, деревянные полы которых, возможно, до сих пор хранят шум его шагов. В сентябре 1944 года Александр Иванович Покрышкин был награждён третьей Звездой Героя Советского Союза. И побывал в училище. Это явилось крупным событием для всех. По предложению нашего мастера коллектив работников и учащихся училища собрал 154 тысячи рублей на постройку самолёта для своего выпускника.
Вспоминаю, уроки и по теории, и по практике мастер вёл как-то просто, не напряженно, неустанно повторял: «Вы особенно, до головной боли, не напрягайтесь, лучше лишний раз спросите, а я ещё раз объясню. И обязательно у вас всё получится. И не впадайте в обиду, когда я, возможно, буду излишне резок. Учитесь быть благодарными за правду, пусть даже для вас неприятную, и отвергайте незнание своего дела. Не любите фразу: «Не знаю». Лучше скажите: «Сейчас разберусь и отвечу».
Но всё давалось всё-таки с большим трудом. Например, буквально кошмарным было изучение диаграммы “железо – углерод”, знание которой было важным при повышении износоустойчивости (цементация, закалка) профильных шаблонов и контршаблонов.
Наше усердие не пропадало даром. Со временем мир металла становился более понятным, осязаемым, а умения обращаться с ним приобщали нас к среде профессионалов. Нам, ещё недавно деревенским мальчишкам, было осознавать это приятно.

Глава 16.
ДЕВИЗ ПРОИЗВОДСТВА
Шестнадцать правил «Как надо работать» призывали нас к действию.
В работе нужен девиз, который будет определять, нацеливать нас в производстве. Девиз Александра Покрышкина – «Высота, скорость, маневр, огонь!»
Результат, как известно, ошеломляющий – около шести десятков сбитых вражеских самолётов и боязливый крик: «Achtung! Achtuung! Pojkryshkin in der Luft!»
Мудрый Константин Фёдорович втянул нас в формулирование девиза своей предстоящей деятельности по Покрышкину. После бурных и суматошных разговоров, девиз стал выглядеть коротко: «Приём – моторика – тренаж – результат!»
Понималось это так:
1) находим рациональные приёмы выполнения предстоящей трудовой операции;
2) развиваем личные моторные способности, необходимые для успешного выполнения операции;
3) закрепляем наработанные умения путём специальных (на задаваемые параметры точности, качества, времени) тренировок;
4) изготовляем изделие (заказ) с высоким экономическим результатом.
Девиз удачно подсказывал порядок рабочих действий, задавал цель, порядок и экономический результат и каждому из нас и всей учебной группе – производственной бригаде.

Глава 17. «ДЕВЯТКА»
Эта деталь реактивного снаряда для БМ-13 – знаменитой «Катюши» – в производстве значилась под № 9, а мы называли её просто – «девятка». Её изготовление велось в строгой секретности. О ней мало говорилось, после исполнения деталь тут же передавалась на сборку крылатой мины, которая выполнялась на другой заводской площадке и срочно отправлялась в боевые воинские части.
«Девятка» имела квалитет IT7, который задавал высокие классы обработки своих поверхностей и говорил о том, что эта скромная на вид «штуковина» относится к прецизионным соединениям реактивного снаряда.
Признаться, между собой мы считали деталь довольно хитроумной и по причине сложностей изготовления – зловредной. Похожая на обычную пепельницу, она имела по наружному и внутреннему диаметрам строгие допуски на свои рабочие размеры, что было не просто достигнуть на нашем учебном оборудовании. Станки были уже староваты, имели износ направляющих станины, шпиндели коробок, суппорты тоже подношены, что усложняло получение требуемого по чертежу результата.
«Девятка» для её обработки требовала особой подготовки режущего, резьбового и измерительного инструментов, периодического обновления контрольных шаблонов, калибров. Нужны были копиры и другие приспособления к станкам.
Токарный цех работал в 3 смены по 8, а то и по 10 часов. Времени на подготовку технической оснастки у самих токарей не было, и эту вспомогательную работу часто поручали нам, слесарям-лекальщикам.
Была и ещё одна сложность – надо было уложиться в норму выработки. Готовую продукцию следовало выдать к определённому часу – времени сборки боеприпаса. И дело было не только в строгости порядков военного времени, а в том, что не выполнить норму выработки было стыдно, особенно на фоне результатов тех сокурсников, которым за перевыполнение сменного задания присваивалось звание «Гвардеец труда».
Борьба за увеличение выпуска продукции велась постоянно, особенно в 1943-1944 годах. Связано это было с тем, что на нашем базовом Комбинате № 179 шла беспрерывная модернизация в связи с резким увеличением производства привычной номенклатуры боеприпасов.
Атмосфера, образно говоря, боевого сражения за выполнение круто увеличенных планов производства важнейшей для фронта продукции охватила не только базовый завод, но и всех смежников, включая и наше училище. Встал вопрос, как в этих условиях рационально обучать, квалифицировать рабочие кадры. По своему значению вопрос перерос в настоящую проблему. К её решению подключился весь производственно-технический персонал училища, бывали случаи, когда подключали и нас, учеников, проверяя на нас свои решения.
Задание – сдать на сборку до 1000 единиц в сутки. При трехсменной работе каждая смена должна была произвести не менее 340 деталей, а каждый токарь получал наряд на изготовление 15 «девяток». Мы знали, что один огневой залп гвардейского миномёта состоял из 16 реактивных снарядов, потому каждый токарь стремился изготовить «девяток» не менее чем на полный залп «Катюши». В этом случае он перевыполнял дневной план, что было престижно.

Глава 18.                                                                                          РУССКАЯ ФИНКА – ФРОНТУ
Изготовление финского ножа имело две задачи: первая – подарок фронтовому разведчику удобного для него оружия, вторая – демонстрация своего умения мастерить популярные вещи.
Конструкция ножа имела особенности: широкое лезвие, толстый обух, красивую гарду, удобную для захвата ручку. Нож имел хорошую длину и был увесист для броска. Он был ловок при устройстве костра, при перекусе, снятии проволочных ограждений, в рукопашной с врагом. Но чтобы получить право сделать подарок фронту, надо было прежде выполнить месячный план производства и не иметь двоек по учебным предметам. Были и другие проблемы: выбрать нужную конструкционную легированную сталь для полотна ножа, умело опилить заготовку, грамотно термически обработать, отполировать до зеркального блеска.
Не просто и подобрать материалы для наборной ручки: пластинки дюрали, меди, цветного плексигласа. Работать с заготовкой ножа вне цеха, допустим, в комнате общежития, строго запрещалось.
Приём и сдача финки для отправки на фронт проводилось торжественно. Работа группы приостанавливалась. Поражающий своей красотой нож боевого разведчика переходил из рук в руки, восхищал. На полотне ножа было вытравлена серной кислотой надпись с указанием Новосибирска, номера ремесленного училища, имени и фамилии изготовившего нож.
Константин Фёдорович зачитывал надпись, пожимал руку и обнимал счастливчика. Процедура почёта приятно волновала, и мы дружно хлопали в ладоши.

Глава 19.
МАСТЕР-ТЬЮТОР
В те напряжённые времена тьюторов не было. Тогдашняя система профессионально-технического образования не предусматривала индивидуальный подход в обучении. Подготовка носила массовый характер. Важным было обеспечить всем равные возможности в освоении учебной программы. Но Константин Фёдорович вёл себя иначе. Он не ограничивался стандартными требованиями программы, а отслеживал динамику наработки каждым из нас профессиональных умений и навыков, помогал подопечному выявлять причины возникших проблем в их освоении. Изучал профессиональные интересы каждого из группы, находил в доступном образовательном пространстве дополнительные ресурсы для развития им своей профессиональной культуры. В условиях инфраструктуры завода, училища это могли быть специальные развивающие курсы, семинары, освоение техники работы на других важных для профессии металлообрабатывающих станках. А то и просто физически помогал во время текущего инструктажа на уроке производственного обучения.
Мастер настойчиво внедрял нас и в культурно-образовательное пространство Левобережья Новосибирска – вечернюю школу, кружки и секции Дома культуры им. Клары Цеткин, районной библиотеки.
Общим затруднением были сложности усвоения новых технологических достижений, которые появлялись на Комбинате № 179 довольно часто. Они выражались в смене моделей продукции, появлении приспособлений к станкам, более производительных режимов металлообработки, организации труда. Но Константин Фёдорович и здесь нашёлся – уговорил коллегу, мастера параллельной группы Павла Егоровича Корнишова взять на себя функцию связи с заводом и оперативно информировать училище о важных для нас технологических инновациях.

Глава 20.                                                                                                 РУ № 1 – КОМБИНАТ № 179 – ФРОНТ
Наши цеха – производственные Комбината №179 и учебные «Ремеслухи» технологически и организационно были прочно связаны между собой.
Завод, получив очередное оборонное задание, срочно разрабатывал и осваивал технологию его производства. Наработки передавались своим постоянным партнёрам и прежде всего нашему училищу, как важнейшему из них.
В учебных группах училища эта технология тщательно изучалась.
Но как бы мы ни старались, в условиях учебного процесса добиться требуемого качества навыков не удавалось. Требовалась их доводка в условиях реального промышленного производства. Это достигалось производственной практикой в течение 3-4 месяцев на штатных рабочих местах завода.
Практикант погружался в реальную профессиональную среду, ясно видел свою профессию в полном объёме требований к ней. В условиях реального производства он приобретал и совершенствовал навыки настройки станка, его оснастки, выбора рациональных режимов резания металла, учился пользоваться средствами измерения и контроля своей работы. Привыкал работать в бригаде, включался в трудовое соперничество, в рационализацию и изобретательство.
На предприятиях комбинате № 179 был хорошо развит институт наставничества. Взаимодействие ИТР завода и училища было тесным и поощрялось как в учебном заведении, так и в производственных цехах. При этом подчеркивалась паритетность учебных задач и программ училища и конкретных производственных ценностей и целей завода. Широко практиковалось прикрепление практикантов к опытным кадровым рабочим, их совместная работа по единому наряду.
Практиканту выплачивалась ученическая зарплата 250 рублей (взрослый квалифицированный рабочий получал 750-800 рублей). Но на оплачиваемые рабочие места зачислялись не все, а только те, кто освоил теоретический курс профессии на 4 или 5 и способен был выполнять производственную работу, по сложности соответствующую не ниже 3, 4-го тарифных разрядов. Но это наработать в себе было не так-то просто.
Наш базовый комбинат постоянно наращивал производство боеприпасов. Например, к апрелю 1945 года предприятие выпускало в месяц свыше одного миллиона штук 76-миллиметровых снарядов и по четверти миллиона штук 122-мм и 152-мм. В значительной степени удовлетворялись потребности фронта и в реактивных снарядах для гвардейских минометов «Катюша».
Мы, рабочие ребята, радовались увеличению программ производства боевой продукции, понимали, что это связано с победоносным наступлением наших войск на фронте, приближающимся окончанием войны.
Наше общежитие окнами обращено к железнодорожным путям станции Кривощёково. Иногда, просыпаясь среди ночи, я подолгу стоял у окна и наблюдал, как медленно выкатывались с территории комбината длинные сцепки вагонов с готовой боевой продукцией. Я смотрел и представлял себе, что в каких-то из этих вагонов встроенные в крылатые снаряды движутся на фронт и наши «девятки». Затем видится передовая боевая машина БМ-13, залп из 16 ракет и мощное пламя огня в стане врага.
Моя мальчишеская душа радовалась такой прямой связи с фронтом. Училище не просто жило, оно, пусть и по своему, но – воевало.
(Справка: Комбинат 179 за годы войны произвел около трети всей потребности боеприпасов – 125 миллионов снарядов, мин и бомб. Его подшефное РУ № 1 за годы войны произвело военной продукции на 17 млн рублей).

Глава 21.
ВОЛЬФ МЕССИНГ
Как гласит легенда, мы, новосибирцы, первыми в стране узнали, когда завершится война. Случилось это чудо благодаря Вольфу Мессингу. “Мозговой специалист”, как нередко его называли, волей Госконцерта годы эвакуации провёл в Новосибирске, проживал в Доме актёра и часто демонстрировал свои телепатические способности в театральном зале городского парка им. Сталина, в госпиталях и заводских клубах. Билеты на его концерты были недорогие – нам были доступны. На одном концерте, который был представлен как “Психологические опыты”, мне удалось побывать.
Начало интриговало. Конферансье, молодая привлекательная женщина (кстати, жена Мессинга, которую он нашёл в нашем же городе в 44-м году) собирала записки в зале, а артист на них отвечал. Зритель пытался каверзностью задания поставить артиста в тупик, а Вольф Мессинг точно его выполнить. Получалось увлекательно. Вопросы, задания “пеклись” тут же и были, казалось, непредсказуемыми.
Все ожидали “провала” прорицателя, но он блестяще решал задачи: находил свои часы в чужом кармане, отмеченную строчку в книге, обнадеживающе отвечал на вопросы типа: “Жив ли родственник, от которого нет вестей уже более трёх месяцев?”
Так вот, на одном из таких концертов Вольфа Мессинга спросили: “Когда закончится война?” Он, после долгой паузы, ответил: “8 мая”. Но год не упомянул. На другом своём выступлении назвал и год – 1945-й. Люди сложили эти два ответа. Получилось, что последний фронтовой выстрел свершится весной – 8 мая 1945 года.
Нам хотелось верить, и мы, думается, поверили предсказанию Вольфа Мессинга. Мы и сами иногда старались определить срок окончания этой большой бойни, усталость от которой была уже запредельной. Мы определяли расстояние между текущей линией фронта и Берлином, делили эти километры на среднесуточное продвижение вперед наших войск – получался искомый срок. И был он близок к тому, что назвал популярный мистификатор.

Глава 22. ДЕНЬ ПОБЕДЫ
О том, что враг подписал Акт о капитуляции, и война закончилась, мы узнали из сообщения по радио 9 мая в 6 часов утра, в конце нашей ночной смены. Вначале мы оторопели. Глядели друг на друга, не понимая, что произошло, затем прямо-таки в один голос закричали: “Победа!”
Под утро прошёл короткий дождик, зарождался яркий солнечный день. Периодически протяжно звучал заводской гудок, тот самый, который все эти военные годы тревожил наши души, сегодня бодро и звучно приглашал к всеобщему торжеству.
Общежитие у нас размещалось на четвертом этаже, дирекция – на втором. Повторяя слово “победа”, мы лавиной ринулись к кабинету директора – Ефим Исаевич Ерусалимчик часто оставался ночевать в училище.
Всех захлестнули эмоции. Мы обнимали директора, своего наставника, друг друга. Мы не сдерживали своего восторга: шумели, двигались, радостно плакали.
Ефим Исаевич распорядился переодеться нам в парадное, построиться в колонну и со знаменем и оркестром выехать электричкой, тогда она называлась “передача”, на правый берег Оби, на центральную площадь города.
Весь центр и прилегающие улицы были заняты ликующими людьми.
Наша колонна торжественно прошла перед трибуной, затем по Красному проспекту, повернула к главному железнодорожному вокзалу и вернулась снова поездом в Кривощёково в училище.
Мы победили! Именно это чувство наполняло нас, определяло наше поведение ещё долгое время.
Началась мирная жизнь. Левобережье Новосибирска, Комбинат № 179, училище как бы глубоко вздохнули, сбросили с себя тяжёлый груз войны и начали перестраивать свою жизнь на мирный лад.
Наш завод начал постепенно менять производство боеприпасов на выпуск сельхозмашин и металлорежущего оборудования, училище приступило к организации учебно-производственного процесса на выпуске токарно-винторезных станков 1А616, сверлильных НС12Б, наждачно-заточных станков 332Б. А мы, лекальщики, – осваивать изготовление целой серии контрольно-измерительных инструментов для проверки качества производства новой для училища промышленной продукции.
Училище перешло на работу в одну смену, которая теперь была сокращена до 6 уроков – в день теории и до 6 часов – в день практики.
С 1 июля 1945-го года восстанавливался порядок предоставления отпусков, а для нас, учащихся РУ, летних каникул. Право на отдых – звучало как что-то сказочное. Появилось непривычно много свободного времени.
Выбор занятий был изумительным: более активно стали работать вечерние школы, открылись новые кружки и студии в ДК им. Клары Цеткин, спортивные секции в саду им. С. М. Кирова. Мы не знали, куда себя деть, искали свой интерес и себя в этом интересе.
В начале июля началась демобилизация. Через станцию Кривощёково пошли поезда с военными. Первые эшелоны везли домой фронтовиков, штурмовавших Берлин.
Сотни, тысячи улыбающихся людей всего левого побережья Новосибирска восторженно встречали солдат, которые наконец-то возвращались в родные края. Радовались, обнимались, плакали. Мы воспринимали приезжающих фронтовиков, как близких родных людей. Это были военнослужащие старшего возраста, не моложе 40 лет.
Среди демобилизованных должен был быть и мой отец, рядовой Василий Ощепков, но, горько осознавать, его рядом с ними не было. Поколение моего отца огонь войны спалил почти дотла – вернулось не более 3-х человек из 100 призванных в армию. Если представить себе эшелон, следующий на фронт, то в каждом его крытом вагоне было по 95-100 бойцов, вернулось же – 3 человека. Получается, эшелон вернулся почти пустым.
1418 суток войны, строгое, полувоенное обучение в ремесленном училище серьёзным профессиям сделало нас, подростков, довольно рано думающими по-взрослому. Поезда-то проходили через нашу станцию не только с бодрыми, мужественными людьми в распахнутых дверях, но и с теми, кто возвращался из госпиталей, иные без руки или ноги, а то и без обеих конечностей. И вот тут уже были слёзы с болью, криком с надрывом.
Всё это жестоко просматривалось сверху, с виадука над прибывающими поездами. В те дни инвалиды войны встречались всюду: в пассажирских вагонах, на перроне вокзала, у магазинов, на базарах.
Эти картинки делали мою жизнь неуютной, в эти минуты я чувствовал себя обиженным черствой судьбой.
Встречая эшелоны возвращающихся с войны солдат, в каждом из рядовых я видел своего отца. У меня внутри всё пламенело от тоски по нему. Моя любовь к отцу была бескрайней, я надеялся на встречу с ним, хотя понимал, что это, наверное, безнадёжно – поезда приходили, но отца в них не было.

Глава 23.
СЛЁТ МОЛОДЫХ РАБОЧИХ
Вскоре после дня Победы состоялся очередной 3-й слёт молодых рабочих Новосибирской области. Подобные съезды юных производственников проводились с 1943 года, были они популярны, и быть его участником – почётно.
Не помню, как это получилось, но, оказавшись одним из победителей какого-то трудного соревнования, я был избран делегатом на этот слёт.
По традиции съезд проходил в Государственном театре оперы и балета. В огромный зал собрали 2 тысячи делегатов. Участвовали в качестве гостей съезда представители учебных заведений трудовых резервов Урала и отдельных областей Восточной Сибири и Дальнего Востока.
Всё солидно, достойно. В просторных фойе, окружающих зрительный зал, и коридорах – выставка послевоенной продукции училищ: металлорежущие станки, промышленные автоматы, механизмы для села, некоторые бытовые товары. На стенах – крупные фотопортреты знаменитых выпускников училищ: машиниста-железнодорожника Николая Лунина, токаря-лекальщика нашего завода “»Сибметаллстрой” Павла Ширшова и других стахановцев, выполняющих нормы на 500 и 1000 процентов.
Слёт молодых рабочих вёл президиум, в котором узнавались руководители партийных, советских и комсомольских органов, директоры крупных заводов, и возмужавшие за годы войны мальчишки – передовики производства.
Быть свидетелем происходящего в огромном зале, не буду скромным, было приятно и как-то значительно.
Моё место оказалось на третьем ярусе амфитеатра, у самых скульптур античных богов и героев, расставленных по периметру зала: слева – восемь и справа – восемь.
Присутствие этих, пусть и гипсовых, образов всемогущих греческих небожителей на нашем слёте лишь подтверждало силу и значимость того, что говорили делегаты. А они давали высокую оценку вклада рабочей молодёжи в Победу в Великой Отечественной войне, благодарили её за доблестный труд, призывали к образованию и культуре, заверяли в поддержке.

«Ну, что ещё нам надо, чтобы это всё исполнить, – думал я, – пожалуй, только – время».
На слёте выступали не только передовики производства, но и поэты, писатели, известные военные журналисты.
Нам, делегатам слёта, вручили Похвальные листы, в которых записано: «За самоотверженный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
Съезд завершился оперой Михаила Глинки «Иван Сусанин». Спектакль поражал масштабностью драматических сцен, мощью мужских и женских хоров, народными мелодиями. Театральное представление длилось более двух с половиной часов. Увертюра, все четыре действия, эпилог – раскрывали и показывали героизм и неустрашимость нашего народа. Радовало в оперной музыке всё: старинные мелодии и хороводные крестьянские лирические песни; арии главного героя Ивана Сусанина и мелодичные напевы его сына Вани. Речитативы отца и сына, в которых они выражают уверенность в скором освобождении Руси, взволновали особенно. По возрасту Ваня был близок нам, современным парням, а его отец – ровесник нашим отцам. И слишком уже схожи судьбы этих двух поколений.
Но больше всего взволновал эпилог оперы. Москва, Красная площадь, ликующий народ празднует Победу над интервентами. Звучит хор «Славься». Музыка хора ассоциируется с гимном, торжественная, эпическая. Колокольный перезвон, фанфары. В хоровых партиях звучат ликующие подголоски. В финале дважды упоминается героический поступок Сусанина. А песенная фраза: «Запомнит весь русский народ» – закладывала в душу мысль, что подвиг Сусанина совершен ради народа и остается бессмертным.
Картинки слёта рабочих подростков и оптимистической оперы как-то переплелись между собой, вставали перед глазами, создавали бодрый деловой настрой. Сам же театр оставлял впечатление храма праведных мыслей, справедливости и мощного музыкального просвещения.
В течение первого послевоенного года нам удалось побывать ещё на четырёх премьерах – «Евгений Онегин», «Кармен», «Травиата» и «Запорожец за Дунаем».
Впечатлили меня и копии античных статуй: Эйрена с Плутосом, Гермес с Дионисом, Венера Капуанская, Венера Милосская, Аполлон Бельведерский, Дорифор-копьеносец и амазонки Прекраснейшая и Наипрекрасная.
Вроде бы зачем мне они? Но они как бы одухотворяли нас, неискушённых в оперном искусстве, подталкивали к познанию и этой области неизвестного.

Глава 24.                                                                                      ГОЛОДНОЕ И ОПАСНОЕ ВРЕМЯ
На втором году обучения нам изменили место проживания – поселили в одном из жилых корпусов Соцгородка. Между домами был пустырь, на котором жители выкопали с десяток погребов для хранения скудного урожая со своих огородных участков, выданных им в пригороде. Тогда, во время войны, это вынужденно практиковалось. Война-то кончилась, но голодное время продолжалось. Из-за засухи, неурожая 46-го года – стало ещё острее. Считалось, что лучше всего жилось работающим на «оборонку» и таким, как мы, на содержании госбюджета: военнослужащим, милиции, учащимся гострудрезервов.
Действительно, столовая училища для нас была открыта три раза в день, но рацион в ней стал заметно беднее: первое – водянистое, второго – чуть-чуть, а чай – бледноват. Ужин – в шесть вечера, и к ночи живот от голода сводило так, что кроме мыслей о еде в голове ничего не было.
С осени до весны вот эти-то погреба, мимо которых приходилось ежедневно проходить от трамвайной остановки до дверей общежития, кое-кому из нас не давали покоя. Висячие замки для наших уже достаточно грамотных слесарей-умельцев не содержали секретов, подобрать ключи к ним не составляло большого труда. Оставалось преодолеть кое-какие нормы морали, закона и страх. Я не мог на это решиться. «Господи, спаси меня!» – взывал я к Богу. И он меня услышал. Но, признаться, я, всё-таки допускал такое «заимствование» части чужого урожая, и когда это случилось, особенно не переживал.
Ребята притащили с ведро картошки, быстро её помыли, растопили печь на кухне. Дровами стали доски с наших кроватей. По одной с каждого настила. Сварили картошку в кожуре. Не было и соли. Охотно съели, мыслей о вкусе не было. Всё и так устраивало.
Но шум был большой. И дело было даже, наверное, не в ведре картошки, а в том, что после ограбления в горловине погреба не восстановили утепление, и запасы прихватило морозом. Грубая, бессовестная работа! Шум был без результатов. Виновных не нашли. Но укор моей совести сопровождал меня ещё долгое время.
В те дни, я имею в виду первые послевоенные – 1946-1947 годы, – европейскую часть страны одолела жесточайшая засуха, а Сибирь, Алтай, Казахстан – беспрерывные проливные дожди. Затем наступили ранние морозы. Остро недоставало на селе рабочих рук. Часть урожая оказалась под снегом. Потеряли до одной трети урожая пшеницы, ржи, гречихи, снизилась урожайность картофеля и овощей, а также численность скота – не хватало кормов. Голод захлестнул города, да в деревне было не лучше. Многим приходилось питаться суррогатами – есть жмых, щавель, лебеду, крапиву, весной собирать на полях гнилой картофель, а ранним летом – его ботву.
Открылись коммерческие магазины, но цены были недоступны. Зарплата, даже на оборонных заводах, редко когда превышала 800 рублей в месяц, а булка хлеба в 0,7 кг стоила 400 рублей, то есть заработок главы семейства по деньгам составлял всего-навсего две булки хлеба. А мы на ученических рабочих местах получали ещё меньше – 250 рублей. Попробуй проживи хотя бы с неделю,
Принимались отчаянные меры к тому, чтобы не допустить массового голода, но хроническое недоедание повысило смертность и заболеваемость, особенно детей.
На верхнем этаже нашего общежития несколько комнат занимали семьи работников «Ремеслухи». Кстати, семья К. Н. Зандина, начальника областного управления трудовых резервов, до того директора нашего училища, жила тоже там. Одной кухни с одной варочной печкой на весь этаж не всегда хватало, и работники в иные дни пользовались теми, что располагались на наших этажах.
Однажды я услышал рассказ пожилой женщины:
– Сегодня моя дочь, второклассница, вместо школы, простояв всю ночь в очереди, отоварила продовольственные карточки. На приварок ничего не дали, а хлеб оказался сырым, тяжелым – на всю семью из 2-х работников и 3-х иждивенцев – всего одна булка с небольшим привеском. И это на целые сутки. Просто беда.
Я тоже расстроился, но былое недовольство пищей в училище как рукой сняло. Как бы то ни было, еда у нас была трехразовой. Не всегда вкусной, но ничего, можно пережить. «Ремеслуха» надёжно перекрывала голодовку первых послевоенных лет. Но бедная еда морила тело, а осознание отчаянной безнадёжности – угнетало душу.
Второй опасной бедой в эти годы был криминал в Кривощёково да и во всём Новосибирске. Сразу после войны милиции было мало, а бандитов и трофейного оружия – много. Преступность была ужасающей. Что ни ночь, то ЧП: ограбление, чаще в дни выдачи зарплаты, изнасилование, бандитская разборка. Ночные смены, вечерние спектакли, кинотеатры закрывались – опасно. В день получки грабили и на нашем виадуке, грозя жертве при отказе сбросить её под поезд.
В тёмное время мы избегали тротуаров, перемещались по мостовой или по трамвайной линии. «Ремеслуха», как могла, уберегала нас от криминала. Нам запрещалось ходить поодиночке. При поездках в город на спектакли оперного театра, собирались в один вагон. И нас обязательно сопровождали двое взрослых – один садился в начале вагона, другой – в его конце. У обоих в руках чайники с водой – и для утоления жажды, и как оружие в случаи защиты от вполне возможной попытки ограбления. И один такой случай мне памятен.
Однажды во время коллективного выхода на какой-то спектакль в соседний ДК им. Клары Цеткин нашу комнату в общежитии ограбили. В клуб мы пробежали по двору налегке, и ворам удалось вынести солидную часть нашей зимней одежды: шинели, шапки и ботинки. Вызов милиции ничего не дал. Но собака, которую они привели с собой, нас старательно обнюхала, а затем запрыгнула на подоконник и указала своей умной головой на едва прикрытую форточку. Стало ясно, что кто-то из нас по небрежности или умышленно её не запер. Вот тебе раз, история, теперь надо разбираться еще и самим. И настроение изрядно испорчено. Жизнь становилась печальнее.
Помню, как однажды выехали на пригородном поезде в театр оперы и балета. Обычно мы размещались плотно в одном вагоне. На первых и последних лавках вагона располагалась наша охрана – обычно физруки с чайниками. В пути между станциями Кривощёково и Новосибирск-Главный нас попытались ограбить. Я не знаю, чем думали грабители. (Откуда у ремесленников деньги?) Заблокировав двери, один из грабителей довольно миролюбиво сказал:
– Маленький шухер, пацаны, поделитесь малость купюрами.
Это было всё, что он успел сделать. Чайник с водой круто изменил ситуацию. Нападающие так же быстро исчезли, как и появились. «Ремеслуха» и здесь уберегала, и мы чувствовали и ценили эту защиту.

Глава 25.                                                                                                 ИВАН КУЗНЕЦОВ + НИКОЛАЙ ПЕРЕВАЛОВ + ЛЕОНИД ЗАВАЛЬНЮК
Я уже, кажется, говорил, что на втором году обучения нас переселили в другое общежитие, которое располагалось в Соцгородке в двух шагах от «Кларушки» – так мы называли ДК им Клары Цеткин. Было близко, удобно, и мы, особенно после окончания войны, когда появилось свободное время, часто бывали в нём. В клубе я случайно и увидел объявление – призыв зайти, познакомиться с литературным творчеством. Интересно. Зашёл, познакомился с горсткой парней, такого же примерно возраста, как я сам. Ребята выглядели загадочно: Борис Пасман – черноволосый, заросший и с крупным носом – типичный еврей, разглядывал меня; Лёня Чеботарёв – деревенщина – неуклюже суетился на стуле, а Леонид Завальнюк – явный ремесленник, совсем мальчишка, крепенький и уже с залысиной со лба, тихо помалкивал, сторонился и в разговоры не встревал. Были и другие претенденты на литературную славу. Как потом оказалось, каждый из них был себе на уме, творческие личности, пытались писать стихи, рассказы.
Руководил кружком, называя его «Литературным объединением «Молодость», Иван Архипович Кузнецов – ответственный секретарь заводской многотиражки «Красное знамя».
На занятия он иногда приводил Николая Илларионовича Перевалова, поэта-фронтовика, уже заявившего о себе публикациями в журнале «Сибирские огни». Мы познакомились с ним, он относился к нам, как братьям, и этим располагал к себе. Он был изумительно талантлив и настолько, что, соотнося свои творческие потуги с его работами, мы сквозь своё тщеславие просматривали некоторую собственную серость.
Однажды мне довелось сопровождать поэта в поездке на правый берег Новосибирска. Мы коротали время до пригородного поезда. У Николая на руках была девочка, его дочь, возрастом 2- 3-х лет. Она постоянно вертелась, щебетала, отец изредка миролюбиво её осаживал:
– Нина Николаевна! Успокойтесь Вы, наконец.
На стене напротив нас кто-то нескромно крупно, адресуя кому-то, начертал: «Люблю». Увидев надпись, Перевалов, с лёгким лукавством проронил:
– Святые чувства у человека. Завидно, чёрт возьми.
Через неделю, на очередном занятии, он прочёл нам своё новое стихотворение “Люблю”:
Вагон подбегает
к платформе,
И взглядом весело ловлю,
На стенке, совсем
не по форме,
Написано мелом «Люблю».
Написано кем-то – и точка!
“Сотрите”, –
сказал контролёр,
Но сам от коротенькой
строчки,
Отвёл он придирчивый взор.
И люди на доброе слово
Поднять не сумели руки.
Ушло окрылённое слово
Порядкам любым вопреки.
Всё дальше по белому свету
Проносится, грея сердца,
Ни визы ему, ни билета,
Не надо ему до конца.
И где не случилось бы это,
Я вам пожелания шлю,
Примите, друзья, эстафету,
Великое слово «Люблю».

Это был для меня урок. Я оказался свидетелем мощного интеллектуального действа: в начале рождение чувства, затем его осознание, оформление в слово, а далее – действие. Эта цепочка свершений шлифует человека в человеке, заряжает его энергией цели. Свои поэтические строчки Николай Перевалов читал нам по помятому листочку. Позднее он включал эти стихи во все свои собрания сочинений.
Свою творческую тропу в нашем литкружке нашёл и Леонид Завальнюк, впоследствии ставший известным поэтом, сценаристом, живописцем. Этот коренастый, с залысиной с широкого лба парень поражал нас своими работами. Он воспринимался нами явно старшим из нас, хотя был моложе, например, меня на два года. Держался он отчуждённо, строго, и общаться с ним как-то было неловко. Но писал он увлекательно.
Вот одно из его стихотворений, которое он поместил в училищной “Молнии”:

В РЕМЕСЛЕННОМ
Сникла дробь колёсных
перестуков,
Тормоза сработали, визжа,
За вокзальным старым
виадуком
Здание в четыре этажа.
Здесь мне всё до мелочи
знакомо,
В коридорах “Молнии”
листки,
Тишина просторных
классных комнат.
И рабочий гомон мастерских.
Вот и цех, дощатые
настилы…
Здесь юнцом шестнадцати
годов
Постигал я мудрость
гладких шпилек
И простых метрических
болтов.
Гул токарных.
Мерный звонкий цокот
Строгальных…
Заслушавшись, стою.
А подростки в синеньких
спецовках
Всюду озабоченно снуют.
Пролетают мимо,
ветрогоны,
Им, как видно, вовсе дела нет
До того, что дяденька
в погонах
Так любовно смотрит
им вослед.
Этим их, пожалуй,
и не тронешь.
Час горяч, звучит
вовсю металл.
Сел резец,
А у юнца в патроне
Сложная и важная деталь.
Мы точили, помню я,
попроще,
Нам таких доверить
не могли.
По аллейке выхожу
на площадь –
Стайка юных саженцев
вдали.
В небе солнце движется
степенно,
Словно знаменитый
верхолаз.
Очень хорошо,
что наша смена
Начинает вдвое лучше нас.

Господи! Как верно! Кожей чувствую эту “Ремеслуху”, её кипучую деловую суету, которая каждым своим действием, информацией создавала в нашем отроческом мозге новую нейронную цепь, выбивала из нас божью искру настоящей взрослой жизни. Этот скромный стих Леонид Завальнюк напечатал только один раз – в своём первом сборнике “В пути”, вышедшем в 1953 году тиражом в 5000 экземпляров. в Благовещенске. В последующие многочисленные издания он не входил, но его строчки заронились в мою душу, как я убеждаюсь, – надолго.
Леонид Завальнюк – поэт (40 книг стихов и прозы), живописец (картины выставлялись на арт-ярмарках), сценарист (фильм «Дневник Родьки – трудного человека»). Член Союза писателей с 1962 года.

Глава 26.
ПЕСЕНКИ ВЕРТИНСКОГО
Гастроли Александра Вертинского вызвали в Новосибирске подобие шторма на Оби. Ветер вздымал крутые волны. Целые коллективы заводов Кривощёкова стремились увидеть и услышать знаменитого шансонье, но натыкались на ограничения. Директор “Ремеслухи” Ефим Исаевич Ерусалимчик ухитрился приобрести десяток заветных билетов, передал их комитету комсомола, но мне, конечно, не досталось. Пришлось попросить Николая Перевалова, а тот “штурманул” администрацию ДК, пробился через асфальт и заполучил четыре приставных стула в проходе зала.
– Нате вам, литературная молодость, сам-то я не пойду слушать этого слюнтяя, бывший мой воинский сан не позволяет.
Расселись, открылся занавес, на сцене полумрак, нарочито медленно появляется Александр Вертинский в чёрном костюме печального Пьеро. Уже первые слова песни, произнесенные томным, завораживающим речитативом:
У меня завелись ангелята,
завелись среди белого дня.
Всё, над чем я смеялся
когда-то,
всё теперь восхищает
меня!
– вызывает у публики всплеск эмоций: кто-то шумно вздыхает, кто-то тихо рукоплещет, кто-то всхлипывает.
Мы знаем, что артист поёт о себе, о своей жизни и воспринимаем его песню, как исповедь:
Жил я шумно и весело –
каюсь, но жена все к рукам
прибрала.
Совершенно со мной
не считаясь, мне двух
дочек она родила.
Я был против. Начнутся
пеленки… Для чего свою
жизнь осложнять?
Но залезли мне в сердце
девчонки, как котята
в чужую кровать!
И теперь, с новым
смыслом и целью,
Я как птица гнездо свое вью
И порою над их колыбелью
сам себе удивленно пою:
«Доченьки, доченьки,
доченьки мои! Где ж вы, мои
ноченьки, где вы, соловьи?»
Вырастут доченьки,
доченьки мои… Будут у них
ноченьки, будут соловьи!
Проникновенные слова песни-рассказа, напевно произнесённые артистом доверительно и с какой-то особой интонацией, вызывали в душе атмосферу собственного дома, своей семьи. Смысл, манера исполнения, вроде бы даже не песни, а песенки, удивляли, томили, перехватывали дыхание.
Венец своей песни Александр Вертинский подал ошеломляюще:
Вырастут доченьки,
доченьки мои… Будут у них
ноченьки, будут соловьи!
А закроют доченьки
оченьки мои – Мне споют
на кладбище те же соловьи.

Знаменитый актёр пел в тот вечер много, интересно, завораживающе. Это был спектакль одного актёра. Удивительный голос, мимика, жесты позволяли артисту полно и ярко выражать настроения героев своих песен. Чувствовалось, что он хотел понравиться публике, и само это желание вдохновляло исполнителя.
Песни Александра Вертинского, несмотря на кажущуюся простоту, были глубоки, чувственны, манили в какие-то далекие, сказочные времена. Особенно этим отличались мелодии танго «Магнолия» с его экзотической стихотворной строкой «В бананово-лимоновом Сингапуре».
А широко известные песни «Памяти актрисы», «Последний бокал», «Пред ликом Родины» и другие, прозвучавшие в зале этого простого ДК, оставили о себе долгую память.
Когда случается пересекаться с именем Вертинского, спрашиваю себя: чем же всё-таки он зацепил меня и моё поколение? И невольно прихожу к мысли: души наши были истерзаны войной, страдали от потерь родичей и нуждались в облегчении, утешении и сострадании. Всё это звучало и виделось в песнях Александра Вертинского и приносило некоторое умиротворение, что было важным для тех первых послевоенных лет.

Глава 27. ПОИСКИ СЕБЯ
Временами я делал попытки разобраться в себе, найти, как говорят, свою ступеньку на лестнице жизни. Ещё в первые дни учёбы в «Ремеслухе» меня втащили в кружок народных инструментов, наделили домрой, познакомили с нотными азами и дали задание выучить народную песню «Во саду ли, в огороде». Но героя песни «бел-кудрявого детинушки» – не получилось. Мелодия звучала фальшиво, и мои друзья требовали от меня справку, удостоверяющую подлинность музыки. Конечно, я бросил это благородное занятие и перешёл в танцевальное сообщество. Увы, вскоре выяснилось, что ноги мои плясать не хотят, быстро устают, неуклюжи. Оставил и это минутное увлечение.
Попробовал театральную сцену – поручили исполнить роль судебного следователя в короткой сценке «Злоумышленник» по А. П. Чехову. Роль скупа, но сыграть её надо выразительно, вызывая у зрителя неприязнь к прокурорской формальной позиции.
Я, как мог, пыжился, изображал барскую строгость и ехидное издевательство над наивным воришкой железнодорожной гайки Денисом Григорьевым.
Дениса играл мой однокурсник Алексей Решетов. Роль ему явно удалась. Он предстал перед взором обросшим, нечёсаным и до предела простоватым. Все понимали, что «злоумышленник» совершил проступок, но почему-то его снисходительно прощали. А что касается моего персонажа, то мне он прилепил неприятную кличку «Прокурор», и это прозвище ещё долго сопровождало меня, отторгая от профессии актёра.
Литература, мне казалось, привязалась ко мне прочнее. Тянуло читать, посещать литературный кружок, пробовать перо. В частности, поместил в училищной стенгазете свои первые и, как оказалось, последние стихотворные строчки:

РОЖДЕНИЕ СНАРЯДА
Станок токарный,
поковка – сталь,
Резец до боли жму –
точу деталь.
Деталь – контрольную
скобу.
Творю снаряд –
свою судьбу.
не один, подобно мне
немало в цехе,
Вчера мы были неумехи,
Сегодня в деле – мастера.
Сдаём сверх норм –
Ура! Ура!
Снаряд – он только здесь,
Он на фронте – ВЫСТРЕЛ,
Путь к Победе
нашей ВЫСТЛАЛ.
Пётр Ощепков,
слесарь-лекальщик,
1-й курс,1945 г.

Эти несколько коротких не совсем складных строк с глухой рифмой в завершающей строфе, принятых сокурсниками вполне терпимо, были набросаны где-то в начале 45-го года. Тогда мне было чуть больше 16-ти лет. Мои притязания на поэтическое слово не дали всходов. Но ощущения того времени за что-то в душе зацепились и при случае до сих пор воспламеняются в моей памяти.
Перечитав сейчас свой простенький стих, я зауважал в себе того подростка, который своими конкретными поступками начал проявлять свою пользу в жизни.
Тогда мы, мальчишки, постоянно чувствовали фронт впереди себя, причём одновременно и далеко, и близко. От нашего училища он находился в трёх тысячах километров. Вроде бы большое расстояние, но это – всего лишь двое, ну, трое суток движения по «железке».
Того самого рельсового пути, который начинался за воротами наших цехов. Допустим, сегодня мы выточили детали снаряда, помогли взрослым (теперь уже во время производственной практики на заводских площадках) собрать боеприпас, начинить его ВВ (взрывчатым веществом) и – снаряд готов к выстрелу. Два-три дня пути – и он уже в бою.
Разгорячённое воображение позволяло нам ощущать победные всплески фронтовых орудий и свою определённую сопричастность к этому сверхсерьёзному делу.

Я мог самому себе признаться, что сейчас я был как бы на белом коне: владел престижной профессией, имел работу, крышу над головой и чувствовал, что я нащупал цель в жизни. Пусть ещё не совсем осознанную, но вполне реальную. Так по крайней мере мне казалось в то время.
И всё это дало мне не такое уж скромное учебно-производственное заведение, которое генерал Забалуев назвал университетом рабочих профессий и подчеркнул его высокую боеспособность.

Глава 32.
ПЕРВАЯ ПОЛУЧКА
На заводе я получил первую зарплату – около 700 рублей. Квалифицированный кадровый рабочий обычно выгонял на прогрессивке до 800 рублей. Выходит, что я могу маме похвастаться – с этого дня я кормилец нашей семьи. Порадовался бы и отец.
Была суббота, завтра – выходной. Наступил ранний осенний вечер. Небо было уже смуглым, потянуло свежестью. Но я торопился домой быстрее ветра – хотелось получкой порадовать мать, сестрёнку.
Они и правда обрадовались моему приходу, засуетились у печки. Вот тут я им и выложил свои красноватые тридцатки с портретом Ленина. Всё-таки пачка купюр, хотя и малая, всего-то чуть больше двадцати штук, но гляделась внушительно, непривычно в нашей семье.
– Боже, отец родной, заработал, сыночек?
– Да, мама.
Первая получка подтвердила мою мужскую состоятельность. Заработок – почти равен доходу кадрового рабочего. Значит, будем жить, как все другие. А лучше мы и не жили.

Лампочка в комнате изредка мерцала, как бы прищуривалась, но высветила первую тропинку в моей жизни. Два года учёбы начали давать о себе знать в моих знаниях, в делах и чувствах, в понимании что такое «хорошо» и что такое «плохо», занимать позицию – «да» или «нет» – и начинать думать о будущем.

Вроде бы ЭПИЛОГ
«Ремеслуха». Именно она заточила мой первый резец познания. Интерес, привязанность и верность делу заложило это скромное учебное заведение с сильным силовым запалом и мощной интеллектуальной энергетикой.
Знания + Действия –
этим девизом «Ремеслуха» напутствовала нас, выпуская в жизнь.
События и картины тыловой жизни не оставляют меня и до сих пор обжигают своей памятью. Моё поколение шагнуло в огонь войны сразу после начальной школы, шагнуло в подразделения трудового фронта с его жёсткими требованиями. Мы не просили и не искали жалости к себе, гордились тем, что нам доверяют взрослую работу. Я помню те чувства, которые я испытывал, когда в пересмену принимал рабочее место от пожилого кадрового рабочего. Прощаясь, он неизменно говорил: «Ну, давай, Петруха, поднатужься, а я пойду, передохну немного». И тихо уходил, опираясь на свою неказистую сучковатую палку-трость.
В наши дни, рассматривая какой-либо деловой проект, невольно возникают подходы военных лет к его решению.
Война взбудоражила наши души, выправила мозги, обновила принципы жизни. И, оказалось, даже качнула её к переустройству своих основ. Моё поколение приняло новую конструкцию жизни. Но ощущение Великой Отечественной, её боёв и трудовых будней сохранились, нет-нет, да и проявляется её стальной привкус. Праздновать 9 мая без слёз не получается, прежде всего потому, что дата 22 июня 41-го слишком горька и печальна. Обойти, загасить её не удаётся.
В наши дни легендарное учебное заведение носит название Новосибирский технический колледж им. А. И. Покрышкина. Крутая профессиональная образовательная платформа с богатым поучительным прошлым. На парадных стенах колледжа Памятные доски Александру Ивановичу Покрышкину, Константину Николаевичу Зандину, Константину Фёдоровичу Волончуку, Владимиру Власовичу Богульскому, Павлу Егоровичу Корнишову.
В высшей степени справедливо. Но мне кажется, следовало бы добавить к этому славному ряду почётных досок ещё одну – выразить признание тем рабочим подросткам, которым выпала судьба учиться и работать в годы военной поры (1941-1945 гг.). За эти годы в этом училище прошли испытание войной более четырех тысяч подростков. Их вклад в борьбу с фашизмом – изготовление корпусов снарядов, мин, деталей к ракетам залпового огня на 17 миллионов рублей.
Они не участвовали в боях, не имеют ранений, контузий, но так или иначе, травмированы войной – её синдром проявляется повышенной тревожностью, навязчивыми воспоминаниями негативных случаев на фронте и в тылу.
На фоне эффективных управленческих и организационных решений сложных проблем того времени, нынешнее промедление в подобных случаях вызывает у них глубокую горечь и несдержанность.
Психологическое состояние их таково, что и в наши дни они всё ещё нуждаются в обыкновенной человеческой поддержке.
И вот еще о чём. Технический колледж им. А. И. Покрышкина имеет наработку образовательной деятельности в условиях войны. Её, эту практику, думаю, надо продолжать изучать, осваивать. Обстоятельства могут потребовать производства миллионов тонн боеприпасов. Надо быть способными к этому.
Прошлое – богато, но по своей природе молчаливо. С ним надо говорить!

От редакции. Низкий поклон и огромная благодарность Петру Васильевичу Ощепкову за воспоминания. Они всколыхнули память и нашего читателя и автора стихов А. В. Толстошеева, который тоже окончил РУ № 1 и благодарен директору Е. И. Ерусалимчику за приобщение к прекрасному: его группу тоже часто водили в театр оперы и балета.